Читаем Птицелов полностью

В большом шкафу с книгами в три ряда под самым потолком нашел я дореволюционные журналы для семейного чтения и — чудо — в толстом переплете подшивку газеты «Нива» за 1904–1905 годы. Все номера я начинал рассматривать с конца, как в конце учебника. Там были адреса банков Петербурга, разные общества, реклама Гостиного Двора: металлические жестяные коробки с конфетами «монпасье», которых я еще не пробовал, короткие шестиствольные пистолеты и непременно средство для ращения волос — на прочном стуле сидела плотная тетя средних лет или старше, а с ее головы стекали потоки черных волос и растекались по полу, страшные рассказы про волков и русско-японская война в картинках и фотографиях. Порт-Артур, передовые позиции наши и японские и, конечно, генерал Куропаткин в разных случаях.

У него были замечательные усы. Я хотел бы иметь такие усы. Но надо иметь средство для ращения усов.

— Посмотри, какой красавец! — показал я бате портрет генерала почти в полстраницы.

— Красавец. И усы замечательные. Но он не выиграл ни одного сражения. Все проиграл. И в японскую, и в первую мировую.

— А у Буденого такие же?

— Погуще. Поразмашистей. Потому он и выигрывал.

А за городом летом стоял небольшой цыганский табор, где я приглядел девчоночку, яркую, веселую, горделивую, как сладкий леденец-петушок на палочке. Когда я привел ее в дом напоказ, черноволосую, бабушка сказала, что, скорее всего, меня когда-то прирежут без последствий. Осенью табор снялся и ушел. Кажется, в Молдавию.

После романа Н. Чернышевского[35] «Что делать?» я решил, закаляться, как Рахметов. Треугольные чурбачки дров аккуратно разложил по постели и накрыл простыней. На этом и спал.Через неделю бабушка обнаружила мою инициативу и пару раз тем же чурбаком отвесила мне по заднице. Потом ей самой пришлось иголкой из ягодиц вытаскивать крупные и мелкие занозы.

Перед новым, 53-м, мне из материнской офицерской голубоватой суконной шинели пошили пальто, а в марте умер вождь народов. Я тогда болел, простудился, и на голове какие-то чирьи образовались, и потому я в школу не ходил, а сутками слушал нескончаемую музыку с той самой довоенной большой темно-серой радиотарелки, и зачем-то переписывал в тетрадь, взятую из библиотеки «Жизнь Бетховена» Р. Роллана и читал письма Г. Флобера к Луизе Коле.

Но собрался-таки на митинг на площадь.

Из динамиков слышался голос Берии: «Кто не видит, тот слеп. Кто не слышит, тот глух...». Люди стояли молча, с непокрытыми головами. Кроме меня. Какой-то мужик сказал в затылок: «Сними шапку». Не оборачиваясь, ответил: «Не могу. Голова нездорова».

Он опять: «Сними шапку». А у меня в рукаве «финка» на резинке, как детям на резинку подвязывают варежки. Очень удобно: взмахнул рукой, и «перышко» в кулаке. Я показал мужику «перышко» у себя за спиной, и он замолчал. Так и вышел я из толпы без почтения. Всякие вожди разных и всех народов мне претят. Не из гордыни моей или высокомерия, а по простоте натуры. Как говорил один англичанин: я готов скорее провести месяц на необитаемом острове с сантехником, нежели с премьер-министром.[36]

* * *

У моего друга был довоенный патефон и пластинки в исполнении Шаляпина. А у меня ко времени прорезался бас. Я слушал песни и оперные арии, стараясь попасть в унисон исполнителю, и когда это совпадало, по спине у меня протекал холодок. Я хотел музыки, как мой друг Женька (по классу скрипки) и как новая знакомая Нина,[37] в которую я неторопливо, душевно втягивался. Она жила в одноэтажном отдельном доме среди деревьев у краешка города. От двери в комнаты вел длинный коридор, и прямо у входа на цепи — огромный немецкий овчар, готовый меня растерзать. Потом этот зверь вместе с нами вошел в комнату и молча уселся напротив меня.

— Только не смотри ему в глаза.

Нина перед не распахнутым роялем играла Шопена, я вглядывался в ее профиль, усиливаясь понять, что это за существо. Она играла часа полтора. Уходя, я понял...