Читаем Птица войны полностью

Генри знал, что в его положении разговаривать с рабом было бы верхом неприличия. Но беспокойство взяло верх над благоразумием. Он быстро перешел через площадь и, подойдя к рабам, негромко спросил:

- Почему пуста школа?

Из ложбинки поднимался голубоватый дымок, через несколько мгновений огонь был бы добыт. Но, услышав голос тохунги, раб бросил палочку и разогнул сутулую спину. Тусклые глаза смотрели на Генри без выражения, капли пота прочертили полоски на исхудалых щеках. Раб тяжело дышал, острые ребра раздували татуированную грудь.

- Где мои ученики? - еще тише спросил Генри, с состраданием глядя на этого когда-то красивого и сильного человека.

Раб закрыл глаза и покачал головой. Его напарник, еще более изможденный голодом, смотрел себе под ноги.

Генри пошел дальше. Вот с чем здесь он никак не мог мириться - с рабством. Оно было пожизненным: ни одно маорийское племя не приняло бы назад воина, побывавшего в плену. Попасть в руки врага было худшей долей, чем смерть. Рабы не были людьми - их не замечали, их приносили в жертву богам, убивали из прихоти. Они выполняли самые грязные работы, питались объедками вместе с собаками. Храбрые и гордые воины превращались в рабстве в придавленные судьбой существа. Они ничему уже не радовались, ничему не удивлялись, ничего не хотели.

Тревожимый подозрениями, Генри миновал частокол, хижину ушедшего воевать Нгахуру - одного из приближенных к Те Нгаро вождей - и вышел на улицу, в конце которой стоял полуразрушенный домик старого Те Иети. На его пути то и дело попадались занятые приготовлением пищи женщины и греющиеся на солнышке старики, но Генри, замечая их настороженные взгляды, решил разузнать все от отца Парирау, с которым у него завязалось что-то похожее на тайную дружбу. На людях они почти не общались: у тохунги не могло быть приятелей из сословия зависимых. Но по вечерам они любили подолгу беседовать в домике Генри. Только появление Парирау могло выдворить оттуда словоохотливого Те Иети.

Как и предполагал Генри, лысый старичок сидел на своем излюбленном месте в тени широколистой пальмы никау, неподалеку от дома.

- Хаэре маи, - приветливо поздоровался Генри, подсаживаясь.

Запавшие глаза Те Иети метнулись вправо-влево. Он еле слышно пробормотал ответное приветствие.

"Вот как! - отметил Генри. - Кажется, дела и в самом деле плохи".

- Скажи мне, Те Иети, что могло...

Старик вскочил как ужаленный. Так напугала его протянутая к нему рука пакеха-тохунги.

"Взбесились они все, что ли?" - с раздражением подумал Генри.

Прижавшись спиной к волосатому стволу, Те Иети еще раз пугливо осмотрелся.

- Уходи, Хенаре... Твоя школа - табу. И ты сам - табу. Это все Раупаха... Беги к своим пакеха... Беги скорей...

Генри побледнел. Поднявшись с земли, он уставился в морщинистое лицо Те Иети.

Он не видел, что из темного проема двери на него с состраданием смотрели полные слез глаза.

Он не слышал подавленных всхлипываний. Он был слишком поражен тем, что сообщил ему старый Те Иети, чтобы замечать что-либо вокруг.

Раупаха объявил его табу. Это означало одно из двух: изгнание или смерть.

ГЛАВА ВТОРАЯ

в которой Раупаха бросает Генри Гривсу тяжкое обвинение

Терзания женщины и волны океана не знают отдыха.

С детства слышит Парирау эту пословицу, но никогда не задумывалась, почему мать так часто повторяла ее.

И вдруг детство кончилось. Смешливой девчонки не стало. И Тауранги был первым, кто заметил, как хороша Парирау.

"Ты похожа на деву-рассвет, и глаза мои светятся, когда глядят на тебя", шепнул он ей прошлым летом, когда вся молодежь деревни отправилась к устью реки на рыбную ловлю. Течение переплело лески их удочек, и Тауранги, распутывая прозрачные жилки, впервые оказался так близко к ней.

Она рассмеялась и, дернув удилище, оборвала костяной крючок. Но слова юноши тревожно укололи сердце. Всю ночь она проворочалась на циновке, много раз переживая услышанное от сына Те Нгаро. Ее бессонница вызвала опасения у Те Иети. Старик решил, что глаза дочери поражены Матарики - созвездием, от которого слепнут.

С тех пор беспокойство не покидало ее. Тауранги уходил на охоту, сутками пропадал в военных дозорах, а она не находила себе места, думая о нем. Ничто иное не могло взволновать ее. Даже горе отца во время разорительного муру всерьез не тронуло ее. Зато мысль о том, что было бы, если б Тауранги хоть на сутки остался в плену у ваикато, заставила ее проплакать всю ночь. Это счастье, что ее любимый оказался отважным и ловким и сумел избежать позора рабства. Это счастье, что рядом с ним был юный пакеха с волосами цвета соломы и солнца.