Читаем Птичий рынок полностью

А с приближением летних каникул у защитников животных начиналась весенняя страда. Школьные живые уголки, грозящие стать летом прямой их противоположностью, развозили по дачам к сочувствующим доброхотам. Вся организация и ответственность ложилась на председательниц клуба.

Раннее ликующее утро субботы – день переезда на дачу! Одну за другой Валька подтаскивает к лифту клетки с кошками, сурком и трехногой белкой. (Из года в год набор слегка менялся.) У подъезда уже ждет грузовик, шофер внизу перехватывает клетки и выносит на улицу. Умытый поливальными машинами асфальт нестерпимо блестит на солнце, отчего у кошек сразу сужаются глаза. Выходные только начинаются, у прохожих прекрасное настроение, они задерживаются у клеток и радостно комментируют наш переезд, словно переезжает целый цирк. На какое-то время на главной улице столицы образуется затор. Из машин выглядывают люди, приветствуя нас гудками клаксонов. Дядька в летней шляпе с Чандром на шикарном поводке командует парадом. Кузов постепенно заполняется раскладушками, дачным барахлом, дядькиной глиной, мешками с гипсом и прочим, часть пространства остается свободной для живых уголков. Подъезжает наш “москвич” с шофером (дядька сам не водит). Валька помогает устроиться на заднем сиденье королевишне Нине Александровне – даме полной, привлекательной, с уложенными по-старинному волосами, с бирюзовыми серьгами под цвет глаз. На колени к ней усаживают дворняг, Чандр располагается рядом, машина трогается. Дядька прыгает в кабину грузовика, Валька – в кузов.

В тот год я тоже напросилась в кузов. Начинается объезд московских школ. Нарядная дама в креп-жоржетовом платье машет нам из окна троллейбуса. Валька цыкает на разоравшихся кошек, а я ложусь на замотанный в старую простыню матрас. На фоне неба проплывают балконы, верхние этажи, лепнина на домах, луковицы колоколен, верхушки деревьев с еще весенними листьями.

Из школы на Зубовской мы забираем испанского бойцового петуха с двумя отечественными курицами. Я думала о нем накануне, каков он будет этот испанец, на кого похож – на экспрессионистическое изображение у Пикассо или романтическое у Шагала? (Не так давно я открыла для себя этих художников.) А может, на иллюстрации Билибина к “Сказке о царе Салтане”?! Возле школы на тротуаре нас уже ждут. Петух оказался двухмерным рыжеватым шкетом – любой крестьянский петух дал бы ему фору. Почувствовав мое разочарование, он всю дорогу презрительно косит на меня глазом, в профиль напоминая египетские изображения. Наш испанец сразу выходит из себя, злобно кукарекает и кидается на прутья, вероятно решив, что кошки, Валька и я – это данность, а новых он не потерпит!

О деятельности нашей семьи знали многие, поэтому на участке нас часто поджидали сюрпризы. Например, привязанная к дереву брошенная собака. Бездомные кошки поджидали нас, с присущей им интуицией понимая, что именно здесь их ждет “и стол и дом”. А вот что привело галку с поломанной ногой и почему она легко далась в руки, я не знаю; разве что слышала про доктора Айболита. Дядька наложил ей шину и посадил в клетку. Поправившись, она улетела, но всё лето кружила поблизости и на зов: “Галя, Галя” быстро прилетала, оповещая всех о своем прибытии звонким, радостным криком.

На калитках почти всех дач висело предупреждение: “Осторожно, во дворе злая собака”. Была ли собака злая и была ли она вообще, оставалось на совести хозяев. Наш же невзрачный, но высокомерный бойцовский петух оказался хуже любой собаки. Он презирал всех, даже дядьку, которого уважали и люди, и звери. Даже кормившую его Вальку не считал за человека. Послабление делал только Нине Александровне.

Хуже всех отношения с Педро, как назвал его дядька, или Крошкой Цахесом, как величала его тетка, сложились у меня. Обычно свой гарем он пас вблизи деревянной уборной, так что наша встреча несколько раз на день была неминуемой. Вооружась палкой и опасливо озираясь, я продвигалась к домику. В момент, когда казалось, что опасность миновала, Крошка кидался ко мне и больно клевал в незащищенную пятку. Я оборонялась, но плевать ему было на палку… Даже жалкий мой подхалимаж, совершенный однажды при помощи проса, был презрительно отвергнут. Нет, просо-то он склевал, но тут же догнал меня и клюнул. Его амбиции и желание покрасоваться перед своими наседками доводили меня до бешенства.

Однажды мы сидели с Ниной Александровной в шезлонгах на лысой поляне позади дома, где работал Сергей Николаевич и среди высоких табуретов с незаконченными скульптурами прогуливался петух с курицами. Валька готовилась к вечернему чаепитию: колдовала над самоваром, подбрасывала валяющиеся тут же шишки и, орудуя валенком, подбавляла тяги. Тетка рассказывала мне о своем девичьем романе, случившимся еще до Первой мировой войны. (В тот год я окончила школу, и мне кажется, она затеяла этот романтический разговор с целью подготовить меня к взрослой студенческой жизни.)