Читаем Птичий рынок полностью

Эти красивые люди работали с утра и до позднего вечера, в просторном коворкинге, вылупившемся из цеха бывшей фабрики, но теперь вместо станков здесь сидели они, а вместо утюгов и запчастей для холодильника выдавали отчеты, проекты, бизнес-планы, рекламные статьи – и так с сумрачного утра и до тех пор, пока дневной свет за окном не зальет жидкий мрак. На соседних этажах здания располагалась столовая с вменяемым меню, даже супом фо-бо и роллами в ассортименте, кофейня для кофеманов, с вкусным кофе, химчистка, парикмахерская, фитнес-зал. Недоставало только спальных мест, тогда можно было бы не возвращаться домой.

Тем более выходных у этих людей, считай, не было, выходные были слишком стремительны, чтобы различить их за потоком неотложных дел – случались только долгожданные каникулы, и тогда они снимали наконец свои водолазки и ныряли, зажмурившись, в пучину морскую или, натянув костюм, мчались с ослепительной снежной горы, изумленно разглядывая в полете чуть подросших за долгие недели полувстреч детей, чуть постаревших жен/мужей. Изредка сквозь ледяную кору однообразно пестрых дней мог пробиться и полуэкспромт, уикенд в Европе – Париж с новой выставкой в Помпиду, Амстердам с Рембрандтом, Вена с Брейгелем в комплекте, впервые графика гения, ее-то нам как раз так и не хватало – хорошо Танечка (ассистент) успела забронировать билеты.

Но то в краткие минуты перерыва; на длинной дистанции их жизнь была нервной, жесткой, требовала изворотливости ума, быстроты реакций, непринужденной смены ролей в диапазоне от “строгий начальник” до “заботливый муж”. Для отладки всех этих процессов у многих состоял на довольствии еще и личный механик – психотерапевт/психоаналитик/коуч, к которому они забегали в середине или самом конце своего перегруженного дня раз в неделю-две – посоветоваться, обсудить более эффективное управление сотрудниками, общение с высоким начальством, разобраться, как гармоничнее лавировать меж любовницей и женой, заодно небольшими порциями попрощать родителям горькие унижения детства.

И чем больше я глядела на них, тем меньше понимала, зачем при таком раскладе Бог. Через пропасти проведены мосты, дикие звери отправлены в зоопарк или пристрелены, ни войн, ни голода, даже смертельных болезней – всё меньше, уже и бессмертие, говорят, не за горами. Когда и о чем кричать человеку в небо, если вокруг есть те, кто откликается быстрее, со стопроцентной гарантией, пусть и психотерапия, и врачи помогают не всегда, ну, так и Бог не всегда.

На конференциях, в залах пятизвездочных отелей, устроившись поудобнее в кожаном кресле зала для пассажиров бизнес-класса, я, в далеком прошлом не только книжный дизайнер, но и – осторожно! – иконописица, всё вглядывалась, жадно всматривалась в их лица. Эти высокие профессионалы, успешные предприниматели, топ- и просто менеджеры, эйчаровцы, пиарщики, копирайтеры с чарующей улыбкой листали свои презентации на экране, говорили о своих успехах и прорывах так уверенно и свободно, будто и не в России родились. Что мне было до них, до этих отредактированных? Да то, что я, в прошлом книжный дизайнер и, смешно сказать, художник, в настоящем второе лицо рекламной компании, давно стала одной из них. Когда это случилось? Когда я перестала таскать с собой блокнот и рисовать, всегда, всюду, когда влилась в этот полк актуальных, когда меня подключили к розетке? Не подключили, я сама нащупала дырочки и вставила вилку.

Чтобы хоть как-то размыть этот вечный металлический оттенок стульев в конференц-залах, сломать привкус кофе со сливками во время кофе-брейка, чтобы хоть немного усложнить палитру, я нарочно раздвигаю часы неизбежной пересадки в Милане и с помощью все той же Тани бронирую время для посещения “Тайной вечери” Леонардо. Три с половиной часа паузы между рейсами, вписываюсь легко.

5

У картины в Санта-Мария-делле-Грацие меня охватывает восторг. Рассказывая о трагедии и разрушении, Леонардо раскрыл тайну гармонии, а потом воплотил и расплескал ее вокруг. Она небесно-голубого цвета, лицо ее – кротость. Лучший из всех сейчас будет предан собственным учеником и ничего не сумеет с этим поделать, нет, не захочет. Он опустил глаза, чтобы не смотреть в глаза Иуде и случайно не обличить его, чтобы не возражать возмущенному Петру и ничего не объяснять заядлому спорщику, выкинувшему в пылу спора палец Фоме. Это Петр прячет за спину нож, это ученики машут руками и хмурятся, у Него ни меча, ни щита, только раскрытые ладони. Любовь – это уязвимость и готовность к смерти.