"Фальшивый Бог, — повторил он, смакуя свой удачный каламбур именно потому, что обычно шутки у него не получались, — боится засветиться. Он должен скрываться. Но мы Его выманили и пригвоздили Его лик к листку фотобумаги. И тем самым обрекли Его на гибель. Итак, — констатировал он для самого себя, — благодаря плану, выпестованному коварными и амбициозными Служителями Гнева для усиления своей власти, мы, христиане, которые терпели столь явное поражение, одержали блистательную победу. Этот портрет обозначил начало разрушения культа Господа Гнева — именно потому, что портрет этот — подлинный. Или, скорее, даже не в силу подлинности как таковой, а в силу того, что Служители Гнева будут особо подчеркивать подлинность этого портрета. Да, они непременно издадут бумагу, которая официально подтвердит стопроцентное соответствие портрета оригиналу — и тем самым пособят окончательной и безвозвратной гибели оригинала. Вот так-то Истинный Господь претворяет злое в доброе, то есть мы, как всегда, обнаруживаем, что и добро и зло служили интересам Господа. Что бы ни случалось, доброе и злое, все это пути к осуществлению высшего промысла… Я подразумеваю, что есть только ярлыки "добро" и "зло". На самом же деле доброе и злое, верное и неверное, правильный путь и путь заблуждения, мудрость и невежество, любовь и ненависть — все это надо рассматривать как omniea vitae ad Deum ducent. Все жизни, как все дороги, ведуг — нет, не в Рим, а к Богу".

Продолжая свой путь, отец Абернати думал, что все это надо вставить в воскресную проповедь — наряду с удачным каламбуром. Его слова и шутка взбодрят людей, вызовут на их лицах улыбки — как улыбались ему те люди, что грелись на солнце у руин почтового отделения. Вероятнее всего, прихожане и не поймут всех оттенков его сложных мыслей — но пусть хотя бы улыбнутся.

Как это важно — снова получать удовольствие от жизни… Теперь всемирное зло, невидимо державшее всех за горло, разжало свою стальную хватку. Теперь ничто не будет мешать им добродушно греться на солнышке, улыбаться друг другу, расстегивать блузки и рубахи, открываясь солнцу и всем взглядам, а также простодушно радоваться простодушным шуткам обыкновеннейшего священника.

"Я хотел бы знать, что случилось на самом деле, — подумал отец Абернати. — Но Господь использует людей как орудие выполнения своей воли, не открывая им свои цели. А может, так оно и лучше".

И, покрепче сжав в руке корзинку с бобами и свеклой, он бодро зашагал в сторону Шарлоттсвилля и своей церквушки.

Глава 19

Мало-помалу нарисованная Тибором Макмастерсом фреска приобрела мировую славу и в конце концов оказалась в сознании публики в одном ряду с величайшими образцами настенной живописи итальянского Ренессанса, которые были известны преимущественно по репродукциям, ибо почти все соборы, где находились фрески эпохи Возрождения, были разрушены во время последней войны.

По прошествии семнадцати лет со дня смерти Тибора иерархи церкви Господа Гнева официально признали аутентичность изображения на фреске. То есть провозгласили, что в центре фрески изображен действительно Карлтон Люфтойфель собственной персоной — с буквальной точностью. Тем самым раз и навсегда пресекались все кривотолки: вопрос о подлинности изображения более не дискутировался, а любой, кто осмелился бы высказать вслух какие бы то ни было сомнения, подлежал жестокой каре: мужчина — кастрации, женщина — отсечению уха. Так и только так — самыми драконовскими методами — можно было утверждать святость в мире нечестия, религиозность — в обществе, насквозь проникнутом безверием, и веру — в людях, которые уже убедились в лживости столь многих прежних идолов и верований.

В последнее время перед своей кончиной Тибор вел скромный образ жизни на небольшую пенсию, которую ему выдавала церковь Господа Гнева. Церковь же взяла на себя расходы по содержанию в рабочем состоянии его тележки, а также по поставке фуража двум его коровам: восхищение шедевром было столь велико, что Тибору было дозволено впрягать в свой немудреный экипаж сразу двух коров. Во время его поездок люди повсюду узнавали и приветствовали художника. Он прилежно давал автографы многочисленным туристам, красиво и тщательно выводя свое имя механическими пальцами. Дети возбужденно кричали, завидев тележку, но больше никогда не глумились над ним — всегда глядели почтительно и старались помочь, если у калеки бывали затруднения. Тибор был окружен всеобщей любовью — и взрослых и детей. Хотя в преклонном возрасте он стал брюзгливым и эксцентричным стариком, его тяжелый характер терпели, и он продолжал оставаться главнейшей достопримечательностью городка. И никого не смущало то, что после достоверного, канонического портрета Господа Гнева из-под его кисти не вышло больше ничего выдающегося.