А с лавки в сквере смотрит группа начинающих, подрощенных, у них две бутылки пива на троих, спортивные штаны, кепки, пустые карманы, тут мы имеем обратную ситуацию, голод и жажду, пустые урчащие животы, лихорадочный поиск жертвы, которая была бы по зубам, кого-то слабосильного, отставшего от стада, увечного, обреченного; но день прекрасен, весна, солнце, и даже самые слабосильные делают вид, что крепки. В раздражении трое в кепках переругиваются, покусывают друг друга. Известное дело: не сожрал чужого – попробую своего. Поедают глазами потенциальную жертву, лохматого малого в старом обвисшем пиджаке, зато с дорогой машинкой для прослушивания музыки, но место людное, и лохматый проходит мимо невредимым.

Кактус вглядывается в лохматого и понимает, что он особенный. Этот жрет не других, но самого себя. Человек искусства, художник, или музыкант, или поэт. Создатель нематериального. Богемная бородка, воспаленное лицо, отмахивает рукой в такт собственным мыслям. Избранный. Вкус мяса не волнует его, он нектар пробовал.

Кирилла отвлекает официантка. Он заказывает еще сто и смотрит, как девчонка уходит, покачивая станом. У нее некрасивые толстые щиколотки, зато ловкие узкие бедра и брюки с низкой талией, видно крестец, чуть выше – татуировочка. Хотите простую забаву? Когда увидите в общественном месте яркую, рискованно одетую женщину – не смотрите на нее. Наблюдайте за рядом стоящими мужчинами. Это смешно и поучительно. Самцы напрягаются, сглатывают, шарят глазами. Иные запрещают себе, но взгляд возвращается сам собой. Настоящее шапито, праздник плотоядия.

Кафе полупустое, Кирилл видит всех: трое простолюдинов с пивом и двое деловых в кожаных регланах. Простолюдины невеселы, девчонка с татуировкой обслуживает их небрежно, почти грубо, зато с деловыми – исполнительна и любезна, старается, в расчете на чаевые или даже на знакомство; почти все официантки находят себе женихов среди своих клиентов, дело обычное. Простолюдины грубо ругаются и кричат: «Эй, девушка!» – зато деловые ведут себя тихо и подзывают официантку шевелением пальца. В какой-то момент простолюдины начинают хамить, а деловые предлагают девчонке успокоить пьяных идиотов, назревает драка, но Кириллу неинтересны драки, он встает и выходит. В юности – да, любил посмотреть какой-нибудь боевик, с мордобоем, но потом понял, что его больше привлекают не схватки, а их финалы, когда герой наносит последний разящий удар, а злодей обрушивается кровавым куском мяса.

Зачем нужны драки, зачем пятьдесят раз бить кулаком по лицу, если можно один раз – ножичком в артерию?

Улица цветная, дикая. Джунгли. Людей много, людского мало. Кто змеей скользит, кто пыхтит дикобразом, иголки выставил, не тронь меня. Из ларька тянет жареным, вывеска предлагает крылышки и ребрышки, копченый мальчишка с антрацитовыми волосами красиво манипулирует ножами. Шипит и обугливается мясо, у прилавка очередь. Неудивительно, думает Кирилл, мясо всегда в ходу. Займись мясом – будешь сыт и весел. Все мы люди, всем хочется жрать, все мы знаем, что такое голод, все мы умеем грызть и жевать.

Но есть те, кто не умеет нападать и грызть. Чтобы найти их, надо спуститься в метро. Это особенные существа, Кирилл их знает. Они уже не способны сожрать ближнего, они не умеют прыгать и вонзать клыки, они вынуждены оставаться людьми и делать то, чего не делает ни один хищник: просить. Это нищие старухи. В них нет ничего животного – только людское. Они слабы и морщинисты, иные уродливы. Они вынуждены действовать только по-человечески. Умолять Христа ради. Кирилл нашаривает мелочь, но потом достает бумажные деньги, пятьдесят рублей, подходит, дает, наклоняется, смотрит в лицо, в глаза старухи, но ее взгляд направлен вниз, а губы шепчут неразборчивую благодарность, призывают Бога спасти и сохранить его, Кирилла, или что-то в этом роде, и человеческого, на уровне слов, контакта не получается, зато когда Кирилл сует вдвое сложенную купюру в ладошку – она захлопывается капканчиком, прихватив указательный палец Кирилла, и в момент касания сильный энергетический импульс переходит из тела старухи в тело Кирилла, особенный, чисто животный, он не как удар током, он не теплый и не холодный, но живой, контакт меж мясом и мясом, и Кирилл отходит; людское перешло от старухи к нему, небольшое количество, но достаточное, чтобы успокоиться.

Он едет в вагоне и понимает, что хандры больше нет, страх перед солнцем прошел, весна перестала ужасать.

«Состарюсь, – подумал он, – буду так же стоять. В переходе между „Новокузнецкой“ и „Третьяковской“. Ссохшийся и больной, буду брать медные деньги, а взамен от меня к дающим по капле будет передаваться людское».

Но это будет не скоро. Сначала – сладкий мальчик Боря. Уловить, сломать, утолить голод. Буду зверем, пока сильный, а ослабею – стану человеком.

Часть третья

Глава 1

Песочница