Читаем Психодел полностью

Кстати, в прошлом имелась еще жена и дочь. Даже тут умный Дима вытащил счастливый билет: его супруга, когда-то вышедшая замуж за бедного студента, сделала карьеру в крупной аудиторской компании и на момент развода была финансово самодостаточной женщиной, более того – гордой: не взяла ни гроша. Дима остался один и жил в просторной квартире на Чистых прудах неряшливо и беспечно. Холодильник в его доме служил исключительно для изготовления льда.

Смотреть телевизор в его присутствии было невозможно: увидев какого-либо олигарха, или шоумена, или министра, Дима морщился и восклицал:

– Видали козла? Взял у меня семь штук баксов в девяносто пятом, до сих пор отдает.

Цифра варьировалась, характеристика тоже. Но цифра всегда была четырехзначная, в долларах, а характеристика – очень грубая.

Круг общения умного Димы Горчакова состоял из таких же, как он сам, сорокалетних счастливчиков, вовремя выскочивших из опасных коммерческих водоворотов. Теперь эти баловни девяностых, по выражению Димы, «пробавлялись мелкими проектами». У каждого был свой журнал, или галерея, или портал, или издательство. Дима печатал короткие грубые эссе в их журналах, покупал картины в их галереях (иногда торговался до истерики), но написание эссе и приобретение предметов искусства не составляло содержания его жизни.

Даже любовь к Маше не была содержанием его жизни, хотя он действительно любил свою Машу и светлел лицом всякий раз, когда смотрел на нее. Очередной приятель подсаживался за его столик, заводился длинный разговор, летали слова «парадигма» и «консьюмеризм», а потом Дима подмигивал Маше и смеялся:

– Не слушай наш пьяный базар, девонька! Мы о своем.

Однако брал такой тон, что присутствующие понимали: его спутница ему дороже, чем все интеллектуальные дискуссии на свете.

Он не ложился спать, не разместив в блоге очередную запись – иногда смешную, иногда гневную, – но и блог был пустяком, забавой, местом для слива желчи.

Спустя две недели после знакомства он пригласил Машу домой, там уже ждали визажист и фотограф, Маше устроили изнурительную фотосессию, потом Дима лично отобрал наиболее удачные снимки, заказал огромные – метр на два – постеры и развесил по стенам квартиры. Разумеется, в скором времени Мила была зазвана в гости.

Она посмотрела, кивнула.

– Поздравляю, дорогая. Он умеет любить.

Особенно удачным получился черно-белый вариант, с тонкой сигаретой. Монахова выглядела старше, но интереснее. Мила была рада за Машу и немного жалела ее: обидно, когда такая красивая любовь – а у влюбленного кавалера одутловатое лицо, безобразный живот и стойкая привычка завтракать стаканом виски. Ну и разница в возрасте тоже не добавляет оптимизма. Все-таки двенадцать лет – это много, разные поколения. И где-то вдобавок существует двадцатилетняя дочь, самоуглубленная студентка Архитектурного института. По-хорошему, Диме следовало не пропивать тысячи по ресторанам на пару с молодой зазнобой, а понемногу начинать собирать наследнице приданое. Так думала Мила, про себя. Но вслух только посмеивалась. Понятно, что Дима не хотел стареть, рядом с тридцатилетней веселой Машей он и сам ощущал себя тридцатилетним, подпитывался бодростью, хотя иногда по утрам выглядел на пятьдесят.

Или, может быть, он хотел обмануть природу в отместку за то, что над ним посмеялась собственная судьба? Сделать деньги в двадцать восемь и отойти от дел в тридцать два – это не каждый выдержит.

Он немедленно втащил Машу в свою жизнь, водил по выставкам и премьерам, однако в светские круги не ввел. Презирал элиту. Кроме того, его мало куда пускали. Известен был случай, когда во время презентации проекта «Винзавод» Дима напился и громко напомнил одному крупному девелоперу, как тот прятался под его, Димы, столом, спасаясь от ребят Сильвестра, пришедших с паяльниками и утюгами. Окружающие решили, что речь идет о Сильвестре Сталлоне, и восторженно ахнули, а Дима грязно выругался и покинул мероприятие, и Машу за локоть утащил, попутно обидевшись на нее: Маша тоже не поняла, что за Сильвестр такой.

Насмотревшись на Диму и наслушавшись рассказов о нем, Мила поняла, что никогда не свяжет судьбу с мужчиной из девяностых.

Никаких девяностых, ни в коем случае. Никакой надломленности, никакого горького пафоса, никакого цинизма и сарказма. Никаких воспоминаний о взорванных «шестисотых». Никаких драк за деньги, за лучшую жизнь. Ни за правое дело, ни за левое. Ни за мужчин, ни за женщин. Никаких войн, нигде. Ни в офисе, ни в постели, ни на дороге. Ни на Кавказе, ни в Интернете. Если мир невозможен – значит, пусть будет вооруженное перемирие. Только никаких резких движений.

Ум не должен сочетаться с ожесточением. Ожесточенный ум сам себя убивает. Именно поэтому Дима Горчаков так любит Машу Монахову. Маша – естественная, жизнерадостная, легкая – вовсе не молодостью подпитывает своего любовника.

Дима не желает стареть? Ерунда. Дима не желает пропасть, вот что. Диме страшно, Дима боится сгинуть, а его девушка видела девяностые только из окна школьного кабинета, ей наплевать на ветеранские завывания и старые раны.