Читаем Пруд гиппопотамов полностью

Не скажу, что мне не хватает смелости, но для этого понадобилась вся смелость, которой я обладала. Я отнюдь не считала, что Эмерсон имеет хоть малейшее представление о том, как вальсировать. Вполне в его стиле предположить: если он решится что-то сделать, то осуществит это без необходимости обучения или практики. Но бледность его мужественного лица послужила доказательством, что эта идея испугала его чуть ли не больше, чем меня, и любовь восторжествовала над беспокойством о пальцах моих ног и хрупких вечерних бальных туфельках. Я положила руку на предложенную широкую мозолистую ладонь (он забыл надеть перчатки, но сейчас уж точно не время напоминать ему об этой маленькой ошибке).

– Спасибо, мой дорогой Эмерсон.

– О, – выдохнул Эмерсон. – Ты согласна?

– Да, дорогой.

Эмерсон глубоко вздохнул, расправил плечи и схватил меня.

Первые несколько мгновений оказались чрезвычайно болезненными, особенно для моих ног и рёбер. Я с гордостью могу заявить, что ни единый звук не вырвался из моих губ, и ни малейшие признаки страдания не омрачили безмятежность улыбки. Через некоторое время отчаянная хватка Эмерсона ослабла.

– Хм-м, – протянул он. – Не так уж и плохо, а, Пибоди?

Я сделала первый глубокий вдох, которым смогла насладиться с тех пор, как он схватил меня, и поняла, что моё мученичество вознаграждено. Эмерсон, несмотря на свои размеры, может двигаться с кошачьей грацией, когда пожелает. Воодушевлённый моим очевидным удовольствием, он тоже стал испытывать сходные ощущения и целиком погрузился в ритм музыки.

– Совсем неплохо, – повторил Эмерсон, улыбаясь. – Они сказали, что мне это понравится, как только я уловлю суть.

– Они?

– Рамзес и Нефрет. Знаешь, они брали уроки прошлым летом, и одновременно учили меня. Я заставил их пообещать хранить молчание. Хотел сделать тебе сюрприз, моя дорогая. Я знаю, как тебе нравятся такие вещи. И должен сказать, что это намного приятнее, чем я ожидал. Я полагаю, ты... Пибоди? Ты плачешь? Проклятье, я оттоптал тебе ноги?

– Нет, милый. – В шокирующем вызове обычаям я вплотную прильнула к нему, орошая слезами его плечо. – Я плачу, потому что невероятно тронута. Думать, что ты принёс такую ​​жертву ради меня...

– Лишь незначительная благодарность, моя дорогая Пибоди, за жертвы, которые принесла ты, и опасности, с которыми ты столкнулась из-за меня. – Слова прозвучали глухо, потому что его щека касалась моей макушки, а его губы прижимались к моему виску.

Запоздалое чувство приличия вернулось. Я поспешно отстранилась. Слегка.

– Люди смотрят, Эмерсон. Ты держишь меня слишком близко.

– Нет, ничуть, – возразил Эмерсон.

– Нет, – повторила я, бесстыдно уступая его объятиям. – Ничуть…

Эмерсон, «уловив суть», не позволил бы никому вальсировать со мной. Я отказалась от всех других партнёров не только потому, что знала, как это ему понравится, но и для того, чтобы иметь возможность отдышаться в промежутках между вальсами. Эмерсон вальсировал так же, как выполнял любую другую работу – с исключительным энтузиазмом. Крепость его объятий и энергия движений не раз сбивали меня с ног, так что мне требовалось некоторое время, чтобы прийти в себя.

Передышки дали мне возможность наблюдать за другими гостями. Изучение человеческой природы во всех её проявлениях – это то, что никто из разумных людей не должен игнорировать; и что может быть лучше, чем наблюдать в такой обстановке?

Я считала, что модные стили этого года приобрели изысканную красоту, отказавшись от чрезмерно пышных контуров, которые в прошлом искажали (и, увы, в скором времени снова принялись искажать) женскую фигуру. Юбки изящно спадали с талии, без обручей и турнюров; лифы были скромно драпированы. Чёрный пользовался популярностью у пожилых женщин, но насколько богатым было мерцание оттенков чёрного атласа тонкой тесьмы, паутинкой охватывавшей горло и локти! Сияние драгоценных камней и гагата, бледный блеск жемчужин достойно украшали владелиц. Как жаль, размышляла я, что мужчины позволили себя ограничить бессмысленными капризами моды! В большинстве культур, от древнеегипетских до сравнительно недавних времён, мужчина блистал не меньше женщины и, по-видимому, получал столько же удовольствия, сколько и она, приобретая как драгоценности, так и одежду, расшитую и отделанную кружевом.

Единственным исключением среди однотонности мужской одежды являлись блестящие униформы офицеров египетской армии. В действительности ни один из этих господ не был египтянином. Как и все другие области деятельности правительства, армия находилась под британским контролем и управлялась англичанами или европейцами. Униформа, означавшая принадлежность к нашим собственным вооружённым силам, выглядела попроще. В тот вечер военных было немало, и в своём воображении я, казалось, видела слабую тень, падавшую на эти покрасневшие от смеха молодые лица, украшенные лихо торчащими усами. Скоро они отправятся в Южную Африку, где бушует битва[24]. Некоторые никогда не вернутся.