— Тайну? — левая бровь капитана уползла под кепку, выражая сомнение.

— Государственной важности. Ты знаешь, что у меня есть правительственные награды?

— Да ну?! Ну, и что это меняет?

— Для тебя, капитан, это меняет очень многое.

Очень может статься, что буквально все. Знаешь, за что у меня награды?

— Да за Афган же, наверное, — равнодушно предположил Нагаев — Да погоди, капитан. Что ты торопишься, как голый в спальню? Дай напоследок воздуха глотнуть. Я ведь еще не все сказал. Про Афган — это ты верно догадался. А род войск угадать можешь?

— Десантура, что ли? — с нескрываемым презрением спросил Нагаев.

— Нет, — покачав головой, ответил Муха. — Не угадал. — Спецназ ГРУ Генштаба. Ты оштрафован на одно очко.

— Чего? — слегка растерявшись, спросил Нагаев.

Вместо ответа Муха сделал стремительное, едва уловимое движение сначала правой рукой, потом левой и отступил на шаг, не зная, в какую сторону станет падать поверженный гигант. Нагаев слегка качнулся вперед, сделал короткий неуверенный шаг и снова качнулся.

— Всяко бывает, — сочувственно сказал ему Муха. — Не повезло тебе, капитан.

Нагаев вдруг улыбнулся. Муха выпучил на него глаза, и тут огромный кулак капитана стремительно рванулся вперед, почти невидимый, как пушечное ядро в полете, и с отчетливым хрустом вонзился Мухе в подбородок. Серенький ноябрьский свет погас моментально, словно кто-то повернул выключатель, и бывший спецназовец Муха мешком повалился на руки капитану Нагаеву.

Глава 9

Главный редактор запустил руку в карман своего просторного, лет десять назад считавшегося верхом роскоши кожаного плаща и выудил оттуда пачку самого что ни на есть плебейского «беломора». Андрей терпеливо переждал процесс размягчения, продувания и обстукивания папиросы до приемлемой консистенции, со сдержанным интересом проследил за сложными манипуляциями, которые его бывший шеф проделывал с мундштуком, и лишь после этого чиркнул колесиком своей знаменитой зажигалки и поднес старику огоньку.

Шеф раскурил папиросу, сосредоточенно кося одним глазом в принесенную Андреем рукопись статьи, а другим разглядывая зажигалку.

— Не потерял, — ворчливо заметил он. — Слонялся черт знает где столько времени, а зажигалку не потерял.

— Талисман, — сказал Андрей, пряча зажигалку в карман.

— Талисман, — все так же ворчливо повторил главный редактор и, отложив в сторону рукопись, отхлебнул кофе.

— Не бережете вы себя, шеф, — заметил Андрей. — Курить снова начали, кофеек… третья чашка подряд, между прочим. И это при вашем здоровье.

— Тебе сообщить, какой у меня стул? — сварливо спросил главный редактор.

— Сам знаю, — без тени улыбки ответил Кареев. — Полумягкий, образца тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Перестроечный раритет. Тем не менее, сердце поберечь все-таки не мешало бы.

— Золотые твои слова, — неожиданно легко согласился главный. Моторчик совсем износился, есть такое дело. Заботливый ты парень, Андрюша. И всегда таким был. Что ни материал — ну, ей-богу, чистый валидол.

Особенно вот этот, — он похлопал узловатой стариковской ладонью по тонкой стопке бумаги, лежавшей перед ним на белой в красную клетку скатерти. — А знаешь, — с внезапным воодушевлением продолжал он, — как в старину понижали артериальное давление?

Кареев вздохнул и потупился.

— Вижу, что знаешь, — проворчал шеф. — Мальчик образованный, начитанный, во всем тексте ни одной орфографической ошибки. Так как? Молчишь? Тогда я тебе скажу. Кровь они пускали, наши пращуры. Причем по любому поводу и где угодно, вплоть до парикмахерских.

Полоснул ланцетом по вене, и все в порядке. А для крови подставляли медный тазик, потому что, во-первых, были большие эстеты, а во-вторых, с алюминием у них тогда было туго. Вот только не знаю, что они потом с кровью делали. Может быть, кровяную колбасу?

— Простите, шеф, — чуть слышно произнес Кареев. — Просто больше мне не к кому было обратиться. Я хотел пойти в милицию, но вдруг испугался. Откуда мне знать, на кого работает тот долдон в пуговицах, которому я все это расскажу?

— Ага, — удовлетворенно кивнул главный редактор, энергично раскуривая вздумавшую было погаснуть папиросу. — Значит, остатки здравого смысла и инстинкта самосохранения и у тебя все-таки есть. О человеколюбии в данной ситуации говорить просто смешно.

— Но ведь…

— Ти-хо! Сейчас я говорю! — Шеф щелчком сбил пепел с папиросы в лужицу пролитого кофе на блюдце и привычным жестом поправил вечно сползающие очки. — Я понимаю, что именно человеколюбие выдрало тебя из твоей норы и погнало обратно в Москву… запоздалый приступ человеколюбия, я бы сказал. Мне хорошо знакомы способы, при помощи которых можно сломать любого человека, так что не надо оправдываться. Тем более, что ты ни в чем не виноват. Это я, старый трусливый болван, прогнал тебя тогда, даже не выслушав. Мы могли попытаться все это предотвратить, а теперь… что ж, теперь мы можем только мстить… Попробовать отомстить, точнее. Но ты понимаешь хотя бы, чем все это может кончиться для тебя лично?