– Отчасти благодаря этим бумагам я и осталась жива. Понятия не имею, что с ними делать. Так что, если бы вы согласились ими заняться… Может, дать им какой-то ход, предупредить людей, конечно, в том же «Лексисе», ладно? Я оставлю себе одну копию, а вы возьмете остальное.

Она снова прервалась.

– Скажите, я могу вам довериться? Ведь должен кто-нибудь этим заняться. Да, похоже, могу. Это же видно, правда, Поло? Вообще-то меня зовут Марилу Михайлович, немного сложновато выговорить. А это Поло, мой сын. У вас найдется визитная карточка? Какая-нибудь бумага с «шапкой», бланк? Это для проформы, ладно? Сам Господь мне вас послал, так что не будем усложнять себе жизнь.

Я внимательно за ней наблюдала. Было в ней что-то глубокое и при этом патетичное, уставшая красота, человечность. И красивое имя.

– Поло, – продолжила Марилу. – Дай-ка мне мои вещи.

Мальчуган поднял с пола большую сумку и поставил ее на носилки.

Я протянула визитную карточку его матери.

– Меня зовут Прюданс Мане. Тут мои координаты. Насчет документов не беспокойтесь, я постараюсь, чтобы они дошли до тех, кто имеет на них право. И напишу вам расписку, чтобы подтвердить, что вы мне их передали.

– Как хотите.

Я приготовилась ответить, но тут дверь открылась. Вошла медсестра.

– Госпожа Михайлович? Там журналист спрашивает, может ли он теперь взять у вас интервью. Как вы себя чувствуете?

– Лучше. Да, теперь может, – ответила Марилу.

Она повернулась к своей подруге: «Надеж, ты останешься с Поло?» Потом ко мне: «Тут пять папок плюс приложения. Они все одинаковые, сами увидите, различаются только имена в сопроводительных записках. Оставьте мне одну, а остальные забирайте. Поло вам даст мои координаты – на будущее. Идет?»

– Да, конечно. Я вам завтра позвоню.

Медсестра толкнула каталку к выходу: «Поехали!»

Мальчуган помог мне вытащить папки из сумки. Я его поблагодарила.

– Мадам, – окликнул он меня, когда я тоже собралась покинуть приемный покой.

– Да?

– Не бросайте ее, ладно?

Он был красив. Я дала бы ему лет одиннадцать, может, двенадцать. Мое сердце на мгновение сжалось.

– Ей понадобится помощь. А адвокат – это супер.

Не знаю, посредством какой странной механики моя рука вдруг сама по себе легла на его плечо. Не знаю также, как я смогла ему улыбнуться, я хочу сказать, так улыбнуться – изнутри.

– Не беспокойся, Поло. Я ее не брошу.

Было полшестого. Я почувствовала, как у меня запылало лицо. Лучше было уйти. И к тому же надо было разыскать Клару.

Royal Albert Hall

Хуже всего было даже не то, что я оказался приемным ребенком (хотя новость и застигла меня врасплох), а то, что это было известно всем.

Сначала я испытал острую боль, смешанную с бешеной злобой. Я молча проклинал их всех, одного за другим, – мать, отца, сестру, шурина, племянника, пока мое сердце не успокоилось. Потом поразмыслил. Минуту, две. И когда толкнул дверь и расцеловал тех, кто составлял на бумаге мою единственную семью, был уже сверхъестественно спокоен. Почувствовали ли они, какой ледяной плевок коснулся их щек? Дан, быть может. Он вздрогнул.

– Рад тебя видеть, – солгал мой шурин. – Похоже, ты в форме, несмотря ни на что.

Клелия возвела глаза к небу. Как давно она разлюбила своего мужа? Не припомню, чтобы хоть когда-нибудь видел ее нежной с ним. Всякий раз, когда он раскрывает рот, она смотрит на него с презрением. Часто обрывает. Без конца вздыхает. Не лишает себя удовольствия унизить его на людях, с наслаждением прохаживается на его счет, стоит ему отвернуться, обожает расставлять ему ловушки. За словом она в карман не лезет и любит быть на переднем плане. Наверняка она и преподавательницей-то коллежа стала, чтобы обеспечить себе внимательную и покорную аудиторию. Бедные дети, отданные ее пылкой жестокости, тому, что она называет «творческим подходом к наказаниям». Такой же извращенной и циничной она была и со мной в продолжение всего нашего детства – ей доставались лучшие места, лучшие куски, а она выбрасывала мои вещи, воровала сбережения и, хуже того, рылась в комнате наших родителей, а потом обвиняла меня.

Однако все эти годы я прощал ей, что она была такой. Упрямо находил ей оправдания, дескать, она слишком молодая, еще незрелая, слишком слабая, слишком закомплексованная. Я так любил свою мать, а мать восторгалась ею: это уже было достаточно веской причиной. Я совершал над собой насилие.

А мама беспрестанно напоминала мне мою миссию: защищать сестру от всего и всех. Умереть за нее, если понадобится. Ты ее старший брат, Альбер, это не пустяк. Защищай ее от врагов. Оберегай от завистников. Она такая светлая, остроумная, смышленая, исключительная. Весь свет будет завидовать такой удаче.

А ты, Альбер…

А я, конечно.

Почему я сам не нашел в себе силы освободиться от этого несправедливого договора? Зачем понадобилась эта трагедия?