Читаем Проверка огнем полностью

— Ты чего ж так мало поела? Ну воробей же клюет больше. Давай-ка ешь хлеб, а потом пряник с чаем.

— Нельзя много есть после голодовки, — серьезно отозвалась девочка. — Иначе заворот кишок случится. Можно по чуть-чуть и только жидкую пищу. Я вот чай пью, не переживайте.

— А сахар-то клади, хоть три куска клади, не стесняйся. — Полковник положил на треснутое блюдце рядом с ней горсть запыленных кусочков сахара, хранившихся в ящике стола на время ночных бдений. — Вот сухари бери, размачивай в чае и потихоньку ешь. Держи, все тебе, забирай. — Николай Трофимович засуетился, нашел кусок газеты и принялся заворачивать в него гостинцы.

Он приговаривал, стараясь скрыть острую жалость к этим узким, как ветки, запястьям, заляпанному грязью острому личику. А она, жалость эта, душила изнутри, выжигала все в груди, и он все повторял, чтобы хоть как-то проявить свое внимание:

— Чай пей, пей! Как выпьешь, сразу свежий принесу. Чай — это хорошо. — От несвоевременной и непонятно пока, оправданной ли жалости Зубарев говорил и говорил: — Я вот и сам за день по десять кружек, бывало, выпиваю.

Ординарец показался в дверях, неся стопку военной формы самого маленького размера, что нашлась на складе.

Полковник перехватил вещи и протянул девочке:

— Ты вот, держи, переодевайся в сухое. Большое все, конечно, но ничего, потом подошьем. Главное-то сейчас, чтобы не заболела. От сырой одежды столько болезней, особенно если ноги в сырости да в холоде.

Но гостья вдруг замотала головой:

— Нет, не надо одежду. Я… мне…

Зубарев отмахнулся:

— Да ты что, в сухое надо переодеться! Заболеешь ведь. Я выйду, выйду, не стесняйся ты. Кликнешь, когда можно будет заходить.

Вдруг у девочки выступили красные пятна от стеснения и заблестели глаза от подступающих слез. Она с трудом выдавила:

— Я не могу, нельзя мне… чистое… из-за вшей. Я летом мылась прошлым… негде было и… не до того… Простите.

И вдруг больше она уже не смогла удержаться и бурно расплакалась. От того, что было ей стыдно за свой неприглядный вид — грязная, опаршивевшая, в жутких обносках, под которыми было изможденное тело, кожа в струпьях и насекомые. А еще внутри у нее все сжималось тугой пружиной, потому что она, как дикий зверек, сразу почуяла ту настороженность, с которой ее встретили в штабе.

И хлынули слезы, когда после бесконечной жуткой дороги через смерть, через дикую усталость и бессилие она наконец оказалась в тепле и безопасности, где можно было выдохнуть, расслабиться хоть немного. Ведь Ольга не помнила даже, когда спала последний раз за долгий переход по оккупированной фашистами территории до расположения советских частей. Все, что позволяла она себе за эти дни, — прилечь на голую землю и закрыть глаза на несколько минут, чтобы потом усилием воли вернуться из зыбкого сна в реальность.

От потока слез и горьких всхлипов полковник Зубарев не выдержал, больше не мог он быть строгим военным, что недоверчиво смотрит на возможного диверсанта.

Мужчина кинулся к плачущей девочке, обнял ее и зашептал, гладя по спутанным волосам:

— Поплачь, поплачь, не стесняйся, полегче станет. Можно уже, дома ты, у своих. Никто тебя не тронет, не бойся, моя хорошая. Советская земля. И дальше только лучше будет. И вшей вытравим, одежку справим, еды сколько тебе надо, закончилось все плохое.

Он приговаривал, утешал ее, а сам задирал все выше подбородок, чтобы скупые мужские слезы, которые текли у него по лицу и запутывались в колючей щетине, не капнули на тонкую шею.

Девочка постепенно затихла в его объятиях, задышала вдруг ровно и глубоко. Зубарев покосился вбок и понял внезапно, что та уснула у него на плече. От тепла и сытости отключилась в одно мгновение, растеряв последние силенки на слезы.

Николай Трофимович застыл в неудобной позе, не решаясь нарушить ее покой, — он стоял на полусогнутых ногах у стула, а на плече его лежали тонкие руки и светленькая головка спящей девочки.

В таком положении полковник Зубарев провел несколько мучительных минут, и вдруг в дверь постучали:

— Товарищ командир, разрешите? — Это прибыли, как он приказал, через полчаса особист Мурашко и капитан Шубин.

Девочка на плече Зубарева взметнулась, как испуганная птичка, заметалась во все стороны, спросонья не понимая в ужасе, что происходит. Единственное, что в ней сработало, — животный страх, который кричал и толкал в грудь: прячься, опасность, фашисты!

Полковник едва удержал ее на стуле:

— Тише, тише, все хорошо, ты у своих. Ты в штабе советских войск, все хорошо, ты в безопасности.

На бледном личике ужас сменился облегчением, и юная подпольщица снова в напряженной позе замерла на стуле, вытянутая будто струна.

Мужчина пригласил остальных присесть рядом со столом и снова предупредил визитершу:

— Вот тут товарищи капитан Шубин и майор Мурашко. Они хотят с тобой побеседовать, расскажи им все, о том, как здесь оказалась. Ты не переживай, я тоже здесь буду все время, рядом. Если устала или что другое, только скажи. Сделаем перерыв, умаялась ты сильно, понимаю.

Узкие плечи распрямились, девочка вытянулась на стуле, твердо сказала: