Почти вся ночь ушла у Шубина на то, чтобы пробраться по хлюпающей трясине. Временами он снова проваливался в обморок, тело было слишком слабым и норовило сдаться под давлением тяжелых условий. Но дух разведчика не давал ему остановиться, как последний уголек в костре, он горел внутри озябшего и измученного тела, заставлял ритмично двигаться ползком по зыбкой трясине. Нельзя останавливаться ни на секунду, нельзя медлить или давать себе передышку, иначе засосет, проглотит зыбкая пучина. И разведчик полз дальше, не чувствуя своего тела, но старательно отдавая себе команды и выполняя их. «Толчок, и вперед, рука, нога, лево, рука, нога, право», — отсчитывал он будто во время зарядки, стараясь не думать о том, как долго еще придется двигаться до края болота. Иногда ему казалось, что он ползет уже очень давно, в сознании все мутнело, и Глеб тряс головой, чтобы избавиться от этого состояния. Он должен быть в сознании, он должен держаться!

Над лесом занялся рассвет, однако офицер разведки его почти не заметил. После преодоления топи он едва стоял на ногах, хотя и продолжал идти. Опираясь на стволы, шатаясь из стороны в сторону, разведчик упрямо брел по тому же маршруту, который двое суток назад они проложили с Белецкой. Хотя обратный путь был словно в тумане, густом и липком, от которого слипались глаза и тело превращалось в непослушный студень.

Но все же он дошел… Понял это, когда оказался у окраины леса и из-за деревьев увидел «зилок», который караулил возвращение разведгруппы. Полковник Зубарев, обеспокоенный нарушением сроков, выслал в тот квадрат, откуда выдвигались разведчики на операцию, водителя с машиной и приказал дежурить еще сутки в ожидании Белецкой и Шубина, чтобы после тяжелых испытаний хоть немного облегчить разведчикам путь назад.

Поэтому шофер не удивился, когда из леса в его сторону двинулся едва стоящий на ногах человек. Он, насторожившись, дождался, когда капитан дойдет до дороги, и тогда уже строго выдал приказ командира:

— По уставу представляйтесь. Без этого не повезу, так мне велели.

— Капитан Глеб Шубин, подразделение фронтовой разведки Пятой ударной армии.

И шофер, с облегчением выдохнув, бросился к вымотанному разведчику, чтобы помочь забраться в кабину:

— Давайте-ка, товарищ капитан, помогу. Один вы? Вроде мне сказали, с вами еще должен кто-то быть, два человека для перевозки.

Глеб замотал головой:

— Я один, Ольга Белецкая… она… погибла при исполнении… как герой.

И вдруг хрипло закричал, как раненый зверь, наконец дав волю горю, что острым осколком застряло внутри.

Водитель завел машину и двинулся по кочкам фронтовой дороги. Он молчал, понимая, что любые слова сейчас будут неуместны. Они на войне, и здесь у каждого своя страшная боль и израненная душа. Надо дать человеку хотя бы здесь, при единственном свидетеле, возможность без стыда погоревать, оплакать ставшего ему близким человека. В штабе такого офицер себе не сможет позволить, там он офицер и командир группы, собранный, волевой. Пускай хоть короткие полчаса побудет он человеком, живым и страдающим.

<p>Глава 7</p>

— Это, товарищи, капитан Шубин. Я пригласил его на наше совещание, потому что он проводил разведку на вражеской территории и проверку сведений, которые предоставила подпольщица из Одессы. — Голос полковника Зубарева осекся при упоминании Ольги Белецкой. — Он будет вам полезен. Ответит на вопросы, если что-то в докладе об итогах разведывательной операции осталось неясным.

Командир повернулся к Глебу, бледному и молчаливому. Вот уже третьи сутки, как разведчик вернулся в часть. На тот момент он был измучен длительным возвращением, ослаб после заплыва в весенней ледяной реке. За время нахождения в безопасности тыловой части Шубин привел себя в порядок, восстановил силы, но, казалось, так и не пришел в себя морально. При встрече с Николаем Трофимовичем разговаривал коротко и только по делу, а тот, несколько раз попытавшись разговорить разведчика, понял, что слишком болезненна рана от гибели Ольги Белецкой и не получится коснуться ее даже вскользь.

Результаты операции «Крепость фюрера» капитан изложил подробно в отчете, там описал сухими словами все произошедшее на территории фашистов и отправил донесение на имя командира в штаб. Конечно, потом Зубарев еще несколько раз вызывал его и просил пересказать своими словами события на оккупированной территории. Рядом в это время сидел особист и хмурился при каждом слове. Да только Глеб повторял слово в слово свой рассказ, отвечал на вопросы, не сбиваясь. А потом замолкал… Казалось, что он равнодушен к произошедшему, не вспоминает и не тяготится. Однако чуткий к людям Николай Трофимович видел, что за этим молчанием скрывается огромная боль.