Читаем Противоядия полностью

Я отупел от переедания, от небольшой сиесты (после сиесты начинаешь хандрить, тосковать), от раскладывания пасьянса... это полная пустота, да, да, дух опустошается: ему необходима пища. Возьмем, к примеру, книгу Элленштейна о политике Черчилля в отношении Рузвельта, всякие никудышные договоры или вот последнюю книгу Жана Дютура[226], ибо сегодня «Признания» св. Августина и духовные книги мне недоступны.

* * *

Да, этот человек отдал бы все. Я думаю, он не способен ничего хранить, по своему легкомыслию или из- за усталости, грусти, презрения к жизни. Из-за нерасчетливости. Довольно...

* * *

В последнее время—это было в рондонском замке- в какие-то мгновения я чувствовал дрожь от Непостижимого. Это очень страшит; эта тоска не сродни обычной тоске.

Мне казалось, что все видимое распадается. Что там была Ночь... Глубокая ночь.

Меня очень притягивает мистика Света. Я бы, пожалуй, обратился к Ней. Но я не считаю себя мистиком.

Все видимое распадается, уменьшается, становится достаточно прозрачным, чтобы проглянула Ночь!..

Взгляд в сторону Бога. Увы, всегда этот- кивок в сторону «литераторов».

Можно быть пораженным, ослепленным Светом, свою ночь тоже можно найти в Свете. Это мне более знакомо, но это не так, это более знакомо, чем ночь. Белое = черное. Черное = белое?

* * *

Когда я писал пьесы для театра, у меня были странные, странные и сильные предчувствия. Ломая язык, я создавал языковой хаос. Создавая сломанный язык «Лысой певицы», монолог «Убийцы по призванию» и в особенности финальный монолог «Путешествия в царстве мертвых», я подходил к краю видимой яви, к границе невысказанного, границе непостижимого, к бездне. Хорошо поставить под сомнение реальность, хорошо — при условии, что есть возможность опереться на прочный сверхреальный мир, сверх-, а не сюр-реальный. Сюрреализм разбивает слова, вновь составляя их; внешняя, поверхностная бессмыслица. Дадаизм больше разбивает язык; это подлиннее метафизически (более подлинно?), чем впадающий в литературу сюрреализм. Тристан Тцара[227] — более мистик, чем он кажется. Его произведения, как и мои первые пьесы, написаны на грани смысла. Позже Тцара занялся политикой. Я же погрузился в литературу, в мораль. В «Играх в убийство», например, я увидел нереальное глазами посредственного реалиста. Я смешал потустороннюю реальность, я придал потусторонней реальности банальную политическую коннотацию; все же я думаю, что потусторонняя реальность делает там по крайней мере робкое появление, явление не явления; обманчивое явление реальности там разоблачается; опровержение, игра в бессмыслицу. Настоящая игра в бессмыслицу — это также «игра» с реальностью; это — вызов ей.

Но потом нет Божественной спасительной руки. На краю пропасти, в ожидании края пропасти. Головокружение.

Жить в религии, ибо невозможно жить в мистике, метафизике. Религия возвращает вас на землю. В мораль. В историю. Религия становится историей. Невысказанное словно освобождает место для выразимого. Религия успокаивает.

Метафизика со всем спорит. Но, начиная с Религии, можно снова на мгновение приблизиться к невысказан-ному, непостижимому, «мета-физике».

Затем снова дышать. Отдохнуть в религии, в религиозном. Подойдя и подглядев за тайной, подглядев до головокружения, возвращаешься к добру и злу, можешь опереться, возродиться. Подобно моему герою из «Вазы», который падает, вновь обретает воду и землю... И может жить, чтобы потом умереть сносно, умереть по-человечески, «умереть в реализме», в успокаивающем реализме; смерть может быть приемлемой в реализме. Ведь поддерживает вас реализм. Реализм утешает. Реализм спасает. Реализм! Реальность, данная внешности. Твердость. О, религиозное, реализм придает внешности вес... Ибо в конечном счете внешность также истинна. Она является украшением создания. Она позволяет нам понять, что Иллюзия—это тоже Истина.

Истина, растворенная в Иллюзии, не становится менее истинной, Иллюзия также есть Истина, я хочу сказать, внешность имеет вполне реальную сторону.

Я опираюсь на этот стол.

* * *

То, о чем я хочу сказать, я говорю очень плохо. Потому, возможно, что то, что я хочу сказать, действительно невыразимо. Теперь вернемся к моим литературным удачам: десятки тысяч экземпляров книг «Певицы», «Урока», «Король умирает» печатаются вновь. И «Король» умрет в литераторе.

* * *

Отмечу, я не слишком хорош. Я не хорош. Я ни хорош, ни плох.

Я скорее робок, малодушен. Я тщеславен. Я знаю, что я тщеславен.

Я даже не смог быть нравственным... моралистом да, иногда, но безнравственным моралистом.

Я бы хотел попросить прощения у всех, у моих близких, у всего мира.

Подлость на глазах у Бога. На глазах у Бога- Иисуса.

Да, да, я уже писал об этом: Бог мне недоступен.

Иисус мог быть мне доступен. Если бы я был лучше, чем есть. Я могу говорить. Я имею право говорить, равно как и право молчать. Рука в руке с вами обоими;

устремимся к Богу; что останется от нас в будущем? Но это другой вопрос. Пойду спать с глупой надеждой, что это хорошо, интересно написано...