Читаем Просто поверь (СИ) полностью

— Дадличек, ты поесть хотел, — обратилась она к сыну, до сих пор слушавшему наш разговор в дверях. — Иди на кухню, там в холодильнике пирог.

Спровадить она его хочет, что ли? Все-таки у него тоже есть право узнать мою историю.

На его упругом розовощеком лице проступила борьба за приоритеты: видно, ему хотелось и послушать, о чем мы собираемся говорить, и утолить свой голод.

Но Петунья почти сразу забыла о нем.

— Лили… несмотря на все наши… размолвки в прошлом, я готова выслушать тебя…

Ах, вот почему она так холодна со мной! Видно, раньше мы не очень общались друг с другом из-за каких-то недопониманий. Но в любом случае, прошло много лет, не имеет ли смысл оставить все в прошлом?

— И еще… — Голубые глаза сестры скользнули с моего лица куда-то вниз. — Пожалуйста, убери куда-нибудь эту штуку.

Я склонила голову. Она имеет в виду волшебную палочку? Не говоря ни слова, я сунула ее за пояс штанов, все равно больше некуда. Разберусь с рядом интересующих меня вопросов потом, когда объяснюсь с Петуньей.

— Почти шестнадцать лет назад на пороге этого дома я обнаружила спящего ребенка в корзине, — сказала она, не собираясь садиться рядом со мной на диване, что было бы абсолютно естественным при встрече родных сестер после долгой разлуки. — Каково было мое изумление, когда выяснилось, что этот мальчик — твой сын. При нем оказалось письмо, в котором было написано, что ты и твой муж погибли от руки какого-то там монстра, а Гарри… остался сиротой…

Петунья в охватившем ее волнении стремительно прошла передо мной, комкая в руках резиновые перчатки.

— Ты себе не можешь даже представить, что я тогда испытала! — под конец ее голос звенел от обуревавших ее всю чувств.

— Конечно, не могу, — тихо согласилась я. Мне в новинку было все это слышать и странно сознавать, что это про меня. Но мне вдруг почудилось, что в пылких словах сестры, с первого до последнего, было вложено обвинение непосредственно против меня.

— Ты умерла, а на мне остался твой сын!

Теперь добрались до сути. Я хоть и была обескуражена ее тоном, но не собиралась смиренно складывать голову на плаху застарелых обид.

— Как я уже сказала, Петунья, я ни в чем не виновата. Мне очень жаль, что ты считаешь моего сына, твоего племянника, своей обузой. — Тут я впервые не выдержала, и в голос просочилась горечь. — Прости, что наша с Джеймсом гибель обернулась для вас хлопотным делом. Не думала я… — Я хотела сказать “что моя сестра такая эгоистка”, но промолчала.

Петунья остановилась. На ее лице отразилась целая гамма чувств. Она, как ее сын, не могла выбрать, как ей поступить сперва: выслушать меня или продолжить выносить на обозрение когда-то задетую гордость.

Вздохнув, она попыталась взять себя в руки.

— Где же ты была, Лили, где скрывалась? И раз ты жива, могу предположить, что и твой муж тоже?..

Джеймс… Я не помню его, но это не значит, что остаюсь равнодушной к тому, что его нет.

— Джеймс погиб… по-настоящему… — Мне пришлось на мгновение прерваться. Говорить об этом было нелегко. — Ты спрашиваешь, где я была, а я находилась рядом и в то же время далеко… Все эти годы я пролежала в одной больнице, магической, — решила пояснить я, поднимая глаза на сестру. — Она молча смотрела в ответ. — В коме. — Петунья дернулась, будто ее пронзило током. — Я могла умереть, так и не приходя в сознание, но… — из меня невольно вырвался нервный смешок. — Но я очнулась всем назло… два дня назад. Это было два дня назад? — спросила я саму себя, глядя в темное окно. Время для меня было еще несовершенно, и я кое-что путала. — В общем, это не важно. Важно то, что плюс к забвению длиною в шестнадцать лет я получила потерю памяти.

Послышался звук, словно кто-то поперхнулся.

Оказывается, Дадли вопреки словам матери остался в гостиной и теперь с открытым ртом глазел на меня. Он был потрясен сверх меры. Как я его понимаю.

— Ты потеряла память? — коротко глянув на него, спросила Петунья севшим голосом.

— Да. Я не помню ничего из того, что было со мной до того, как все это… произошло. Ты не можешь себе даже представить, — сама того не замечая, произнесла я фразу Петуньи, — что это такое.

— Но… подожди… ты же знаешь, как меня зовут. Где я живу… Сына помнишь, мужа.

— Ничего этого я не помню. Обо всем мне рассказал один человек… — При воспоминании о Дамблдоре я испытала разочарование. Почему он обманул меня? — Его зовут Альбус Дамблдор… — Я взглянула на Петунью и потому увидела ее странную реакцию. — Ты… его знаешь?

Она поджала губы, как бы недовольная собой, и присела на край дивана на некотором расстоянии от меня. Нельзя сказать, что это меня крепко задело, но неприятный осадок был.

— Не так хорошо, как ты, — суховато сказала она и пояснила, вспомнив о моей амнезии: — Этот человек как раз и определил твоего сына в нашу семью. И ровно год назад приходил сюда, чтобы обсудить кое-что насчет крестного Гарри, если я правильно помню.

Так-так! Не так быстро…

— Крестный Гарри? — переспросила я, поднятой рукой останавливая Петунью. — Дамблдор определил?!