Читаем Простая правда полностью

Проскользнув вдоль стены амбара, Кэти незаметно продвигалась в сторону голого сжатого поля. Вряд ли она могла бы на нем укрыться, но удалиться от Элли могла. Приподняв юбки, она добежала до пруда и спряталась за большим дубом.

Кэти вытянула вперед руку, изучая свои пальцы и запястье. Где она сейчас, эта бактерия? Осталось ли в ней что-то или она все передала ребенку?

Она закрыла глаза, отгоняя от себя образ своего новорожденного ребенка, лежащего у нее между ног и кричащего изо всех сил. Еще тогда она поняла: что-то не так. Ей не хотелось в этом признаваться, но она видела, с каким трудом он дышит.

Но не в ее силах было что-то изменить, как не в ее силах было не дать Ханне уйти под лед, или не отпустить Джейкоба, или не позволить Адаму уехать.

Кэти взглянула на небо, на котором были как бы выгравированы голые ветви дуба. И она поняла, что эти несчастья будут преследовать ее, пока она не покается.

Элли доводилось защищать виновных клиентов, даже открыто лгавших ей, но она почему-то не могла припомнить, чтобы так остро переживала из-за обмана. Она подходила к ферме, негодуя на Кэти за ее обман, на Леду, оставившую их за несколько миль от дома, на собственную жалкую физическую форму: стоило ей пойти быстрым шагом, и она начала задыхаться.

Здесь нет ничего личного, напомнила себе Элли. Это только деловые отношения.

Она нашла Кэти у пруда.

– Не хочешь сказать мне, что ты имела в виду? – спросила Элли, чуть не согнувшись пополам и тяжело дыша.

– Ты меня слышала, – мрачно произнесла Кэти.

– Расскажи мне, зачем ты убила ребенка, Кэти.

Она покачала головой:

– Не хочу больше оправдываться. Просто я хочу сказать присяжным, чтобы покончить с этим.

– Сказать присяжным? – пролепетала Элли. – Только через мой труп!

– Да, – побледнев, сказала Кэти. – Ты должна мне разрешить.

– И речи не может быть о том, чтобы я разрешила тебе выступить свидетелем и сообщить суду, что ты убила своего ребенка.

– Раньше ты хотела, чтобы я выступила с показаниями!

– Как ни странно, тогда у тебя была другая история. Ты говорила, что хочешь рассказать правду, сказать всем, что не совершала убийства. Одно дело – выставить тебя свидетелем, если твои слова не будут противоречить моей стратегии, и другое дело – позволить тебе выступить свидетелем, что будет равнозначно правовому самоубийству.

– Элли, – с отчаянием произнесла Кэти, – мне необходимо признаться.

– Здесь не твоя Церковь! – воскликнула Элли. – Сколько раз повторять тебе это? Речь не идет о шести неделях отсрочки. Речь идет о годах. Может быть, всей жизни. В тюрьме. – Сдерживая гнев, она тяжело вздохнула. – Одно дело – дать присяжным увидеть тебя, чтобы они сопереживали твоему горю. Услышали, как свидетели говорят о твоей невиновности. Но то, что ты сейчас мне сказала… – Ее голос замер, она отвела взгляд. – Позволить тебе выступить свидетелем было бы профессиональной безответственностью.

– Они по-прежнему могут смотреть на меня и сопереживать мне.

– Угу, и все это пойдет насмарку, когда я спрошу тебя, убила ли ты ребенка.

– Тогда не задавай мне этот вопрос.

– Если не спрошу я, спросит Джордж. А оказавшись на свидетельском месте, ты не сможешь солгать. – Элли снова вздохнула. – Нельзя солгать – и нельзя прямо говорить, что убила ребенка, а иначе подпишешь себе приговор.

Кэти опустила глаза:

– Джейкоб сказал, что, если я захочу говорить в суде, меня не остановишь.

– Я могу оправдать тебя без твоих показаний. Прошу тебя, Кэти. Не делай этого.

Кэти повернулась к ней с выражением полнейшего спокойствия:

– Завтра я выступлю свидетелем. Тебе это может не понравиться, но я этого хочу.

– Кто, по-твоему, тебя простит? – взорвалась Элли. – Присяжные? Судья? Не оправдают они тебя. Они лишь увидят в тебе монстра.

– А ты нет?

Элли покачала головой, не в силах ответить.

– Что такое? – настаивала Кэти. – Скажи, о чем ты думаешь.

– О том, что одно дело – лгать своему адвокату, и совсем другое – лгать подруге. – Элли поднялась на ноги и отряхнула юбку. – Я напишу отказ, который ты подпишешь, там будет говориться, что я советовала тебе отказаться от данного образа действий, – холодно произнесла она и пошла прочь.

– Я в это не верю, – сказал Куп, складывая углы лоскутного одеяла, которое он держал вместе с Элли.

На одеяле был узор из обручальных колец, и от Купа не укрылась ирония момента. На веревках, натянутых между деревьями, колыхались несколько других выстиранных лоскутных одеял, как огромный калейдоскоп узоров и цвета на фоне темнеющего неба.

Элли подошла к нему, протягивая противоположный край одеяла:

– А ты поверь.

– Кэти не способна на убийство.

Она взяла у него одеяло и энергично сложила его в пухлый сверток.

– Очевидно, ты ошибаешься.

– Я знаю ее, Элли. Она моя пациентка.

– Угу, и моя соседка по комнате. Понимай как хочешь.

Куп потянулся к прищепкам, на которых висело второе одеяло.

– Как она это сделала?

– Я не спрашивала.

– Не спрашивала? – удивился Куп.

Элли провела пальцами по своему животу.

– Не могла, – резко отвернувшись, сказала она.

В тот момент Купу хотелось лишь заключить ее в объятия.

– Единственное объяснение в том, что она лжет.