Читаем Простая формальность полностью

— Делает мне назло. Типичное поведение жены, которая сидит дома. И докторша это подтвердила.

— Значит, Синтия знает про твои интрижки на стороне? — небрежно спросила Мэрион.

— Конечно, нет. К тому же я почти завязал.

— Почти? Для нас, женщин, и одного случая хватит. Даже одно подозрение могло ее взбесить.

— Ну, может, она и подозревает, что между мной и этой служащей из агентства по недвижимости что-то было, когда я покупал эту квартиру, но она не потому взбесилась. Она не собственница.

— Тогда в чем дело?

— Не знаю. Может, я ей просто не нравлюсь. — Он взял ее коробок спичек, вынул спички одну m другой и сложил рядом со своей тарелкой.

— Ты что, в самом деле хранишь супружескую верность? — беззаботно спросила Мэрион, пытаясь подавить вспышку гнева, вызванную одной только мыслью, что ради Синтии Клэй стал верным мужем.

Он посмотрел на нее испытующе и ответил, тщательно подбирая слова:

— Нет, настолько я не изменился. Но я часто чувствую, что очень устал и слишком стар. — Его лицо опять исказилось от гнева, — Господи, я не хочу умирать в нужде и одиночестве. — Он потер глаза и, вынув платок, высморкался. Она надеялась, что дамы за другими столиками решат, что он оплакивает Хэнка. — Как видишь, я не из сильных богов.

Первое, что она подумала, увидев его слезы: ну, наконец-то. Проняло и тебя. И продолжала бы сидеть спокойно, уверенная в собственной правоте, если бы не взглянула на его руки, пока он возился со спичками. Его толстые короткие пальцы двигались с трудом, неуклюже, ногти были не подпилены и не обработаны.

И тут она почувствовала, что независимо от ее воли, откуда-то из нутра медленно поднимается сочувствие и жалость — то же, что она испытывала когда-то к Хэнку: ее умилял его толстый, бесформенный нос, и грязные рубашки, и слепая, нетребовательная любовь.

Иррациональная, горячая, животная жалость. Неужели она испытывает ее к этому неуклюжему толстяку, надежно защищенному слоем жира и самоуверенности, который всю жизнь терзал и мучил женщин? Потому что он наконец-то потерпел поражение? От какой-то лавочницы, не от нее самой?

— И потом еще одно, — сказал он. — Я даже не решаюсь… Ты не представляешь, до чего это унизительно.

— Ничего унизительного, если ты говоришь это мне. Я твой настоящий друг. Ты ведь знаешь это. Правда?

— Боже, Мэрион, я, наверно, схожу с ума?

— Нет. Ты в полном порядке. Прекрати. — Ее испугало выражение отчаяния в его глазах. Она сжала его руку, чтобы придать ему силы, чтобы он пришел в себя. Наконец-то он признается, почему приехал.

— Ее дочь, ее младшая дочь, Бет…

— Да?

— Ну, она подловила меня. Самым бесстыдным образом, недели две назад. Синтия уехала в Велфорд, а Бет сидит дома, потому что из школы ее выгнали, и расхаживает по квартире в голом виде. Она буквально на меня набросилась — без всякого повода с моей стороны.

— А дальше что?

— Ничего. Но я ее боюсь.

Мэрион закрыла глаза и отвернулась.

Чего она ждала? Признания, что он все еще любит ее? Что она единственная в его жизни? Да, да, именно этого она ждала! В свои пятьдесят три года она просто идиотка. Дрожащая, тщеславная, психованная кляча, вот кто она такая. Хотела, чтобы он сказал, что она ему все еще нужна!

Она открыла глаза. Лоб у Клэя покраснел и лоснился от пота, плечи опустились от отвращения к самому себе. Может, она и правда ему нужна.

Она обернулась к нему; в глазах только дружеское участие, ни малейшего намека на иные чувства.

— С какой стати ты должен ее бояться? — мягко спросила она.

— Видишь ли, Синтия, конечно, ничего не знает. И не должна знать. Ничего, собственно, и не было. Но ты же понимаешь, какой шум может поднять Бет. Ей всего шестнадцать. — Он наклонился вперед и заговорил тише: — Я как раз собирался ехать сюда, а она подошла и попросила денег на губную помаду. Я дал ей пять долларов.

— И что?

— А она продолжала стоять с нахальным видом — подбоченясь, с протянутой рукой, не говоря ни слова. Секунд тридцать стояла, не меньше.

— Что же ей было нужно?

— Пробовала меня шантажировать!

— Ох!

— И тогда я сделал большую ошибку. Я притворился, будто не понимаю, куда она гнет, и говорю: «Ты, наверно, хочешь купить и лак для ногтей». Открываю кошелек, а там, как назло, одни крупные. Ладно, говорю, возьми сотню. Протянул ей деньги, а она мерзко ухмыльнулась и ушла, даже не поблагодарила.

— Это плохо.

— Просто катастрофа. Романа Полянского судили, когда та девица донесла на него.

— Бет, наверно, усвоила уроки матери.

— Да, да. Ты же понимаешь.

— Но мне кажется, что девочка более откровенно корыстна. У Синтии другие мотивы.

— Нет, они обе одинаково жадные и отвратительные.

— А ты, конечно, просто идеал! Тебе не пришло в голову дать Бет отпор, когда она, как ты выразился, на тебя набросилась?

— Единственное, что я могу придумать, это отправить ее в Европу.