Читаем Прошлое. Настоящее. Будущее полностью

Чтобы посмотреть на то, как это происходит, достаточно вспомнить судьбу тех же «молодых революционеров 1968‐го года» во Франции. Мало того, что все лидеры «антибуржуазного бунта» прекрасно пристроились в евроструктурах (подобно какому-нибудь Даниэлю Кон-Бендиту, ставшему почтенным членом Европарламента от немецкой партии «зелёных») – но, более того, факт участия в «событиях» долгое время служил хорошей рекомендацией для продвижения наверх… «Ребятишки хорошо поработали» и заслужили всяческие вкусные плюшки – в виде компенсации за былые неудобства (неприятности с полицией и всё такое).

– IV —

Здесь мы сталкиваемся с одной из самых своеобразных сторон самой идеи молодёжи. Если кратко, то молодёжь пользуется особым онтологическим статусом. Это статус человеческого черновика. Сделанное в молодости как бы не считается «совсем настоящим». Все выборы, клятвы, решения, даже конкретные действия, сделанные молодым человеком, имеют ослабленную силу по сравнению с такими же выборами, клятвами, решениями и действиями «совсем взрослого». Всё это – нечто вроде спорта, то есть нечто условное, что всегда можно переиграть. Можно сменить десять работ, сто подружек, попробовать однополый секс, побыть анархистом и фашистом, разбить витрину «Макдональдса» – всё это не то, чтобы поощряется (наказание за разбитую витрину будет реальным), но не виснет на вороту и не становится пудовой гирей на спине. Известно же, что молодость – такое время, когда человек пробует жизнь на вкус, «падает и ошибается», и это даже хорошо. Напротив, от взрослого требуется безошибочность, безупречность и очень далеко тянущаяся ответственность.

Этот онтологический статус сейчас отливается в очень конкретную форму.

А именно: современная западная молодёжь представляет из себя так называемое меньшинство (minority).

Более того, во всех «меньшинствах» нетрудно заметить нечто «молодёжное». Это касается именно что всех меньшинств – начиная от национальных и кончая сексуальными.

Разберём подробнее, почему это так.

Что такое «меньшинства» в их современном понимании? Во-первых, это эксцентрические общности, определяющие себя через отличия («мы не такие, как вы»). Во-вторых, они нуждаются в эмансипации и признании своего права на это отличие («…и вы должны нас уважать такими, какие мы есть»), причём это право они, как правило, получают. В-третьих, это самоутверждение обязательно публично и крикливо: не так важно получить права, как заявить о них. Всё это – типично подростковое поведение: именно так мальчик требует от родителей, чтобы они уважали его права (бить баклуши, пить пиво, курить траву и т. п.)

Интересен и аспект «экспериментальности» меньшинств. Иногда это слово произносится прямо: например, сексуальные извращения – и особенно попытки приобщения к ним впервые – обычно именуют «сексуальными экспериментами». В ещё большей степени это относится к экзотическим меньшинствам, само существование которых связано с современными технологиями – например, с сообществом любителей вживлять себе подкожные имплантаты. Тут слово «эксперимент» оправдывает всё. Однако и такие солидные, классические меньшинства, как национальные диаспоры, тоже всё чаще предлагают «большому обществу» воспринимать себя как своего рода «культурные эксперименты», которые ни в коем случае нельзя «прерывать» (этой риторикой, в частности, оправдываются самые дикие традиции). Наконец, безответственность (или, чаще, сниженная ответственность) меньшинств полностью аналогична снисходительным возрастным скидкам «для молодых».

– V —

Всё вышесказанное касалось в первую очередь западной молодёжи. Что до России, то здесь ситуация хуже, поскольку у нас нет – и не было – полноценного общества потребления, способного всласть помешаться на новинках. Соответственно, классической западной молодёжи у нас нет и не было.

С другой стороны, молодёжь в том же Советском Союзе была. И тоже составляла класс – но устроенный совсем по-другому.

Прежде всего, задача потребления и отбора новых товаров была замещена задачей освоения новой техники. Молодёжь «садилась на трактор» – и как песенный Петруша, «каталась на нём до околицы». При этом, разумеется, Петрушу никто не спрашивал, прикалывает ли его ездить на тракторе. Именно то, что было важно для западной модели – образующиеся в молодёжной среде веяния моды, новые потребности и прочая «пена дней» – для советской молодёжи считалось не просто неважным, но и вредным.