— Ну, глаза закрыть…

— Да ну тебя, ей-богу! Короче, Сан Борисыч, с заведующей отделением реанимации я договорился, с дежурной по этажу постараюсь то же самое, ну а дальше ты бери дело в свои руки. Но постарайся без нажима, дамочка тяжело переживает… Я говорил, она еще вся там, в той жизни…

— Понять можно, хоть и трудно. Но там точно нет посторонних?

— Сан Борисыч, у тебя что, мозги в другом месте? — нахально вопросил Филя. — Ты меня не слушаешь? Я же доложил: положение стабильно тяжелое. Это о чем говорит? О том, что ни для кого и никакой опасности она в данный момент не представляет. Чего, спрашивается, ее охранять? И от кого? Если она вообще не разговаривает…

— А как же я буду с ней беседовать?

— Ну… «да» или «нет» она и глазами показать все-таки может. Я потому и говорю: не усложняй. Вопросы простые. Как в таких случаях делают? Один раз прикрыла глаза — «да», два раза — «нет».

— Ну спасибо, учитель, Макаренко ты наш… — Турецкий вздохнул. — А в общем, ты, конечно, прав. Вопросы мои могут быть и длинными, но ответы на них потребуются краткие— именно «да» либо «нет»… Ты мне вот что скажи, ты эту администраторшу из гостиницы, Анастасию Никоновну, знаешь? Давно она там работает? И что собой представляет?

— Тю! — по-мальчишески изумился Филя. — Неужто и ты запал?! Ну, Настасья!

— А что такое? — готов был уже обидеться неизвестно на что Турецкий, представлявший свою не слишком замысловатую победу все же достижением исключительно личного обаяния и умения воздействовать на женщин определенного возраста и общественного положения.

— Да нет, — продолжал улыбаться Агеев, определенно знавший какую-то местную тайну, — баба она общительная, так говорят. Простая, покладистая. Некоторые вельможные постояльцы, вот вроде тебя, даже за честь почитают отведать сей торт, начиненный приторно-сладким сливочным кремом.

— За что уж ты и меня-то? — поморщился Турецкий.

— Да я ведь без всяких задних мыслей. — Филя пожал плечами. — Просто она не в моем вкусе. Слишком ее много. А по моим габаритам — просто опасно. Слышал, поди, как муравей на слонихе женился? Ночь прошла, а наутро она дуба дала. Вот сидит наш вдовец и стонет. Всего, говорит, одна короткая ночь! И теперь всю жизнь закапывать!.. — Он захохотал. — Ну а мне себя относить к таким гигантам секса совесть не позволяет. А чего? Я ж говорю— другим нравится… Да не бери ты в голову! Надо расслабиться, Борисыч, скинуть лишний градус — какой вопрос? Уж чего другого, а головной боли нам с тобой здесь хватит выше крыши! Можешь не сомневаться.

Турецкий и не сомневался. Но и женщину обижать тоже было не в его правилах…

Однако впереди показались высокие больничные ворота, и, значит, все шутки — в сторону.

3

Филипп Агеев, разумеется, бесценный человек, а специалист своего дела такой, что подобного поискать еще… Так думал Турецкий, поднимаясь по больничной лестнице на второй этаж длинного корпуса и двигаясь по коридору. На нем был накрахмаленный халат, который Александр Борисович надел, еще находясь в машине — где его добыл Филя, остается загадкой. Но халат был на пуговицах, как у медицинского какого-нибудь «светила», а не обыкновенный посетительский — с завязками на спине. Сам Филипп обошелся именно таким, обычным.

И, вот Турецкий важно шествовал в самый конец коридора реанимационного отделения, где в крайней палате находилась под всяческими капельницами Катерина Ивановна Пшеничная. Вероятно, он выглядел слишком солидно и вальяжно, как какой-нибудь заезжий академик, чтобы медсестры, смотревшие на него с удивлением, решались задавать свои, несомненно глупые, вопросы. Ну да, дисциплинка тут та еще!

У дверей палаты его встретила пожилая, сутулая женщина, та самая заведующая отделением, и Александр Борисович понял, что был категорически не прав в отношении Фили. Уговорить такую женщину, объяснив ситуацию, еще как-то было можно, но охмурить — никогда. Одна бородавка на подбородке, из которой торчало несколько седых волосков, чего стоила!

— Здравствуйте, — хриплым, словно прокуренным, голосом сказала она, — ваш коллега из Московского уголовного розыска мне кое-что рассказав. Я своей властью разрешаю вам не дольше десяти минут, причем сама буду находиться рядом, за дверью. Пожалуйста, не злоупотребляйте моим к вам доверием, Александр Борисович.

Ему осталось лишь развести руками…

Катя, как он стал называть женщину в дальнейшем, лежала без движения навзничь, с открытыми глазами, уставившимися в какую-то точку на потолке, и вытянутыми вдоль тела руками. Лицо ее словно обтекло, заострились нос и скулы. Но все равно осталась та, видно, неувядающая красота, которая, если верить слухам, так нравилась покойному губернатору. Хотя, по другим слухам, о чем, в частности, как-то обмолвился и Рейман, к женщинам генерал вообще относился всегда с уважением, но не больше. Вот и верь кому хочешь… Но не об этом же вести разговор с этой женщиной!