Турецкий молча выразил свое удовлетворение объяснением.

— Но ту сумму, которую мне было предложено обозначить, вы, надеюсь, помните? Так вот, она может быть, естественно, увеличена до… скажем, до разумных пределов.

— А что? — задумчиво заметил, словно самому себе, Александр Борисович. — Возможно, и в этом есть некий смысл. Я продолжаю знакомиться с материалами дела. Веду, не исключаю и такого, собственное расследование. Или доследование, называйте как хотите. Но при этом имею в виду его финал, в котором мысль о том, что губернатор Орлов не Стал жертвой целенаправленной и жесткой политики, направленной на его полное отрешение от власти, а все оказалось делом простого случая — пусть трагического и нелепого, — вот такая мысль должна остаться путеводной. Если выражаться высоким штилем советской эпохи.

Турецкий увидел, что адвокат слушал его уже с явным интересом, и продолжил свои рассуждения:

— Обычно ведь в нашем деле как бывает? Да и вам самому об этом прекрасно известно. Все знаем даже имена тех, кто кровно заинтересован в том, чтобы строптивый губернатор быстрее покинул мир сей — их ведь вычислить не трудно, коллега. Но вычислить — это одно, а вот доказать — совсем другое. Можно, конечно, попытаться вылезти из собственной кожи в поисках убедительных доказательств, а можно и не вылезать, никто тебя не осудит за то, что ты испытываешь ужас и отвращение, например, к физической боли, правда? Это уже свойство физиологии человека, а не его характера, духа. А совесть — она хоть и болит иной раз, но мы же знаем — пожмет-пожмет и пройдет, и все забудется…

— Вот видите? — будто обрадовался Белкин. — А сами относитесь с иронией к моей идее консенсуса. Ах вы! — И он даже изволил, что называется, пальчиком пригрозить этакому непослушному и шаловливому «важняку». — И все-то вы отлично понимаете, Александр Борисович. Скажу больше, я даже рад такому, — он подчеркнул это слово, — повороту нашего разговора! Разумеется, только абсолютно недалекий человек станет выпрыгивать из собственной шкуры…

«От видимой удачи он становится невнимательным, — подумал Турецкий. — Из шкуры, скорее всего, придется выпрыгивать именно ему, когда он вынужден будет доказывать невиновность своих клиентов. А у меня речь шла о собственной коже… И это много больнее».

— А что касается суммы, то она вполне, я думаю, может быть и удвоена, и даже, пардон, утроена.

— Мне тоже кажется, что для кого-то триста, например, тысяч долларов — это крыша мира, верх мечты и блаженства. Но давайте пока оставим и эту не самую главную в данный момент тему. Мне не надо вам объяснять, что значит проведение объективного расследования?

— Полагаю, что нет! — Хорошее настроение определенно вернулось к адвокату.

— Значит, для начала договоримся так. Я занимаюсь своим делом, и мне никто не мешает. Потому что любая помеха будет мной немедленно расценена как срыв нашего с вами устного соглашения. Когда я закончу порученное мне дело, я, пожалуй, готов буду поделиться, опять-таки лично с вами, своими выводами. Мне бы не хотелось, чтобы еще и между нами возникали какие-то новые посредники. Иначе какой же, к черту, консенсус?! Какое, как вы сказали, сближение «опиньонов»? Напротив, как утверждал один мой приятель, полнейшее недопонимание!

— Не вижу оснований для внесения протеста, — с приветливой ухмылкой развел руки в стороны, словно раскрыл свои объятия, Белкин.

— Отлично. Тогда передайте вашим клиентам, чтобы они сняли осаду. В ней уже нет ни малейшей нужды.

— Ка-акую оса-аду?! — изумленно протянул адвокат.

— Обыкновенную. Вы только передайте, а они сразу поймут, о чем речь. Ну и где же ваш хваленый осетр? В Ростове ел, в Москве угощали, на Каспии сам готовил, а вот сибирского до сих пор пробовать как-то не доводилось…

5

Имелось у Филиппа Агеева одно отменное качество: он действовал на женщин, особенно средних лет и одиноких, словно хитрый змей на лягушку. То есть иной раз просто откроет рот и уставится на нее, а она, даже если и не хочет, и боится, все равно, будто магнитом, сама притягивается к нему. А уже потом, припав к его мощному обнаженному плечу, как правило, начинает жаловаться… нет, правильнее сказать, жалиться на свою нескладную жизнь, да еще и слезу подпустит — для полной уже искренности. Но где ж, и в самом деле, отыскать одинокой бабе такого вот, вроде бы снаружи и невидного, а на поверку-то, оказывалось, прямо-таки неутомимого да ласкового, не говоря уж о том, что и не жадного любовника? Или они уже нюхом чуяли в нем редкую по нынешним временам силу и надежность? А что, вполне возможно и такое… Но и он, следует отдать ему должное, ни разу не разочаровал ни одной из тех дам, с коими его перехлестывала судьба.