Читаем Прощай, Акрополь! полностью

Города, совсем как люди, сначала строгие, сдержанные в глазах приезжего, постепенно раскрывали ему свои истинные черты. Одни города казались Мартину веселыми, даяш легкомысленными, другие усталыми, и он различал приглушенные сумерками голоса их улиц, которые переговаривались друг с дружкой о чем–то обыкновенном, будничном — о том же, о чем говорят рабочие автобусного парка или фабрики пластмассовых игрушек, когда ждут на остановке трамвая…

Пробыв какое–то время в незнакомом городе, Мартин привыкал к его звукам, шуму и голосам, к расплавленным зноем навесам над лотками, к жестикуляции торговцев, у которые выбегали поздороваться с ним, едва завидев на тротуаре его тень, будто он не случайный прохожий, а их старый знакомый. Он свыкался даже со скрипеньем кровати в гостиничном номере. В этом скрипе было что–то напоминавшее о доме. Ему казалось, если он, войдя в соседнюю лавочку, обнаружит, что забыл кошелек, хозяин любезно предложит взять все, за чем он пришел, а деньги согласится подождать хоть до завтра (как когда–то, много лет назад, в его родном городе делал бакалейщик, к которому родители посылали Мартина за маслинами или пакетиком синьки).

Чужие города становились близкими, откровенными. Прежняя надменность исчезала с их лица. Приезжий замечал стоптанные туфли у балконной двери, сохнущее белье на заднем дворе, гору грязной посуды на кухне… Именно в эти минуты проникался Мартин теплым чувством к городам, а вовсе не тогда, когда автобус подъезжал к вокзалу или аэропорту, и в окно были видны только силуэты зданий — белые, словно высеченные из огромных известковых глыб, а на крышах дрожал студенистый свет неоновых реклам.

Чаще всего останавливался Мартин возле магазинчиков, где торговали велосипедами. Там обычно бывало безлюдно, потому что в век бешеных скоростей мало кто интересуется этим древним товаром. Между тем в годы юности велосипед был самой заветной мечтой Мартина. Рубашка, вздуваемая на спине свистящим ветром, педали, скрипящие под подошвами сандалий, звонок, звуки которого отдаются в стеклах окон, слезящиеся от скорости глаза, в которых, как в калейдоскопе, смешиваются улицы, облака, дома, — что еще нужно мальчишке для счастья?

Такой велосипед Мартин должен был купить сыну… Его погрузят на крышу автобуса, привяжут рядом с чемоданами, и все то время, что они будут ехать до границы и от нее, потоки воздуха будут приводить в движение велосипедные колеса, а Мартин, прислушиваясь к жужжанию спиц, будет думать о том, что над его головой мчится сейчас первый ездок на этом велосипеде — ветер…

Мальчик получит долгожданный подарок. Он будет гонять на велосипеде по бульварам, оставляя на влажном песке тоненький след, и будет думать о Мартине. Потом — через месяц–два или через год — насытится этой забавой и повесит в подвале на гвоздь железную раму, у которой краску уже проест ржавчина. Сломанная педаль будет валяться в углу, среди кусков угля. Паук затянет спицы паутиной… И мальчик будет вспоминать испытанную им радость, только когда его пошлют в подвал за овощами или бутылью вина, и, уходя, он нечаянно заденет велосипед плечом.

Мартин знал, что все будет именно так. И все же ему хотелось верить, что радость мальчика будет долговечной, что этот велосипед, купленный в одном из афинских магазинчиков, навсегда подарит отцу любовь и доверчивую улыбку сына. Никелированные педали, приведенные в движение тонкими, как у жеребенка, мальчишескими ногами, помогут преодолеть немое пространство, разделяющее отца и сына, тот короткий или бесконечно длинный путь, не посыпанный влажным песочком, а схваченный серым застывшим цементом отчужденности, на котором ухабы, трещины и засохшие комья земли — острые, как чугунные отливки, могут продырявить камеры беззащитного детского велосипеда.

Мартин мечтал, чтобы мальчик преодолел этот путь легко и весело, чтобы он пересек эту ничейную территорию, чувствуя, как гулко стучит кровь в висках.

Златина иногда как бы между прочим говорила, что сын, выросший без него, до конца дней останется Мартину чужим. Воспитанный другими людьми, он усвоил их привычки, под их влиянием в его душе скопилась ненависть к отцу.

— Эту ненависть, — уверяла Златина, — не сможет скрыть даже его улыбка, когда он придет у тебя просить денег на каникулы или на новый костюм перед началом учебного года. Глина, милый, засохла, другие придали ей форму, и если ты вздумаешь что–то подправить, то разобьешь все на куски…

Мартина удивляло, что Златина, такой мягкий, деликатный человек, все настойчивее возвращалась к этой теме. В ее голосе он улавливал раздражение, даже нотки какой–то неприязни к ребенку, которого она ни разу в своей жизни не видела. Он пытался понять причину такого ее отношения к его сыну. Видимо, проснувшаяся в сердце Мартина нежность к ребенку вызывала у нее ревнивое чувство. Но разве эта нежность чем–то грозит ей? Разве любовь к сыну может уменьшить его любовь к ней?

Мартин удивлялся настойчивости, с какой Златина убеждала его, что сближение с сыном не принесет ему Ничего, кроме разочарования.