На следующем свидании жена требует: "Поклянись, что больше не будешь играть в карты, шахматы, шашки, нарды"… далее следует перечень всех известных ей игр. Гена клянётся, в грудь себя колотит — аж пыль по сторонам летит. Разумеется, всех этих клятв хватает ненадолго.

Доходило до того, что его родной брат приезжал в Синдор, за взятку заходил в зону и расплачивался по карточным долгам сродника. В конце концов, вся семья (кроме матери) от Гены отреклась, как от чумного (что само по себе необычно — семьи у ассирийцев дружные). А общая сумма проигрышей составила такую неподъёмную цифру, что блатной общак решил вмешаться. Положили на пороге барака, в котором обычно шли игры под интерес, обычную половую тряпку — на которую и предложили сыграть Ассирийцу. Гена проиграл. Тогда ему было сказано, что теперь, проигранная им тряпка — табу. Если он переступит через неё (то есть — переступит порог барака, в котором идут игры) — его убьют.

Гена стал играть "подпольно", тайком, в других бараках, вертясь как уж на сковороде, когда его вызывали на общак по поводу доходивших до блатных слухов, о неподконтрольных им играх. И случилось чудо — блатота отступилась от него, сочтя явно больным. Дескать — нахрена руки об него марать, если рано или поздно его прирежет какой-нибудь партнёр по игре, не получивший выигрыша…

А потом Гена зачастил к верующим. Поначалу, всей зоной это воспринималось с юмором. И как же все были изумлены, когда Ассириец, как-то совершенно спокойно, без всяких клятв и помпы, завязал со своей, казалось непреоборимой страстью! Просто перестал играть — и всё. Будто выздоровел, или от кошмарного сна проснулся…

Приезжали к нам и проповедники из США, произносили много правильных слов, дарили витамины и разную мелочёвку (типа авторучек). Однако, борясь за каждую грешную душу находящуюся в зоне, все эти добрые наставники, совершенно утрачивали интерес к человеку, едва только он освобождался. Что ждёт на воле освободившегося — никого толком не интересовало. "Прощай брат, пиши нам, мы за тебя молиться будем…" Потом иногда вспомнят: "Что-то такой-то брат нам не пишет? Забыл нас…" А дорогой брат уже где-нибудь с голодухи буханку хлеба стащил — и по-новой в тюрьме сидит.

Вот это равнодушие к судьбам освободившихся, как раз и сводит практически к нулю, всю предыдущую работу миссионеров. И это относится отнюдь не только к пятидесятникам, или баптистам.

Вот и я, еду в Москву — в которой меня никто не ждёт. В том числе — никакие братья по вере. Просто выбираюсь "поближе к центру". А дальше — полная неизвестность. Или наоборот — известность. В том смысле, что сам ведь понимаю — бомжевать еду. Человеку конечно свойственно верить в чудеса и счастливую звезду. Но, шесть лет в лагерях всё-таки не прошли даром. Никаких особых надежд у меня нет.

20

Утром поезд был уже в Ярославле. По вагонам пошли продавцы газет, мороженого, пива… Тоже ведь — признаки цивилизации.

Глядя в окно, на здание вокзала, вспомнил я своего знакомого по синдорскому лагерю, Серёгу. Был Серёга строен и симпатичен, начитан и весел — девкам наверное очень нравился. Правда, работал бригадиром. А это — шкурная должность. Однако всегда оправдывался тем, что, мол, перед ментами никак особо не выслуживался — просто, дескать, родня деньжатами помогла, вот и выбился. У меня лично, отношения с ним были нормальные. Отсидев полсрока, человек этот (как чаще всего и бывает с лагерными бригадирами) освободился. Сел на поезд и поехал к себе на родину — в город Ростов, Ярославской области. Километров за двести, не доезжая вышеупомянутого Ростова, зарезали Серёгу, в переходе между двумя вагонами. Говорят — был стукачом. Кто его знает — всяко бывает. Хотя и ни за что, ни про что — угодить на нож можно запросто…

В Ярославле сели в вагон две девушки — блондинка и брюнетка. Блондинка — тихоня. Брюнетка — шустрая, бойкая (про таких говорят: "шило в попе"). Им ехать-то всего-ничего было — до Ростова-Ярославского. Просто с местными электричками перебой какой-то случился, вот и пришлось поездом дальнего следования воспользоваться.