Вот и скрепки. Они действительно в столе у меня лежат, в коробке. Написано: «Канцелярские скрепки». Я ими скрепляю бумаги. Досье на своих заключенных, их «личные дела». Вообще-то для порядка в стране на каждого гражданина должно быть заведено отдельное дело. Папочка. На каждого! Независимо от того, замешан он в чем-то или это еще не доказано. Абсолютно невинных нет, разумеется. Нам необходимо учитывать всех. Мы работаем над этим. В принципе, в бумажном виде «дело» мне читать удобней, чем в компьютерах-ноутбуках. Я люблю по старинке. Берегу глаза.

Ну вот. Я чувствую нечто вроде куража, какой-то запрещенной радости.

Ай да Мокрецов! Ай да сукин сын! Если этот мерзавец Ветлугин снова откажется работать, может быть, мне стоит показать свой вариант Ушакову? А что? Текст, так сказать, экономичный. Однако все условия соблюдены. И не без красоты, хе-хе. И патриотизма хоть отбавляй. Может, и подойдет. А Ветлугина мы все-таки заставим. Попозже. И не такие замочки открывали. Мы его дожмем.

На всякий случай сверюсь со списком. Ничего не упустил? Так, так… О, ё! Бляха муха! У меня же нет «будущего»! Куда же присобачить «будущее»? Не вмещается ни в одну строку.

Развязка

1. Дерево

Когда они вошли, я стоял у окна и смотрел на деревья. Древесные братства покачивались вдалеке. Я сломал два пальца, пока раскрывал створку. Листва ладоней порвалась. Зеленые ошметки осыпались на пол камеры, подобрать их я уже не мог. Ветер раздувал задубевшую робу, и она хлестала меня по негнущейся спине.

Ветер свободы. Он был и нежно-теплым, и прохладным – сразу. Он разбивался о перекрестья решетки.

Я покачивался, чувствуя, что уже не сделаю ни шага. Утром я еще ходил взад-вперед по камере. А когда остановился, ступни сразу пустили корни сквозь растресканные подошвы. Старые итальянские ботинки наконец лопнули.

Не для нашего климата. Я начал врастать в тюрьму. Будто решил остаться здесь до конца. На плечо спустился маленький паук по своей почти воображаемой нити, похожей на прерванную мысль. Я с трудом повернул крону, чтобы его рассмотреть.

Тут они и вошли. Я инстинктивно натянул рукава и спрятал руки-ветви за спиной.

Их двое. Ушаков, одноклассник, с которым я никогда не дружил – в школе он начинал как ябеда, позже заматерел как стукач; сделал неплохую карьеру в партии власти, выдавливая одних и выслуживаясь перед другими, и теперь управляет, как может, культурой страны. За ним Костя Ростовцев. Бывший друг, которого я не видел несколько лет. (Было, за что не видеть. Не ненавидеть.) Когда-то я любил его. Но что-то испортилось, пресеклось. Он перестал писать стихи и превратился в профессионального демагога, профессорствовал на кафедре, расставлял и переставлял акценты. Когда началась государственная кампания против поэзии, это оказалось ему на руку: именно он переписал историю русской литературы в пользу прозы, и эту версию власть сочла образцовой. Ему приходилось много врать. Его визит в Башню, его сочетание с первым посетителем не предвещают ничего хорошего.

И все-таки я парадоксальным образом рад ему. Я подаюсь вперед и даже как будто хочу окликнуть его: «Костя!» – но это имя, застрявшее в глотке, оказывается занятым своими делами жучком-древоточцем.

И не выходит на поверхность губ.

Я вижу: они не понимают, что происходит со мной. Пока они ничего не замечают, и заговаривают со мной как с человеком-заключенным, от которого им что-то нужно – признательные показания, соглашение на рабскую работу. Демонстрация унижения. Они решают заново пройти весь спектр аргументов, все кнопки воздействия – и начинают издалека. Вкрадчиво, с лести. Потом, поднимая градус, упирают на высокую честь, и смалец их сытого пафоса позволяет мне отвлечься от них и снова взглянуть на деревья в окне.

Я молчу. Они меняют регистры, подходят ближе, выражают якобы-дружелюбие, похлопывают по плечу – один по правому, а другой по левому (и спугивают моего паука). Деланно удивляются твердости тела, неподатливости, худобе. Шутят, что им тоже пора на башенную диету. Соки возмущения бродят во мне, я стою неподвижно.

От напряжения под волосами лопаются шишки, голова раскалывается от боли, питающейся от глупых речей. Я чувствую: череп уже пробили побеги. Все происходит слишком быстро. Мое лицо уже покрылось сыпью стыда, мгновенно превращающейся в коричневатые корочки почек. После того, как господин Ушаков зачитывает абсурдный список слов, которые мне необходимо употребить в поэтическом тексте, заказанном президентом, со мной случается острый приступ глухоты: звук выключается на неопределенное время.

Я прихожу в себя, когда Костя переходит к угрозам. Псевдоинтеллектуальным, изощренно-скрытым. Я не удивлен.