Читаем Проклятие рода полностью

Здесь ему виделась Русь далекая, неведомая, растаявшая в бездонной глубине северных небес, но манящая, всплывающая образами – вспышками памяти. Она выплывала откуда-то из утреннего тумана, серой океанской волной вздымая ладью души и сбрасывая в провалы водяных ухабов. Треск бортовой обшивки, от которого замирало сердце и екало в груди, вынуждал обернуться назад, на мачту, выстояла ли под напором ветра… Мозолистые руки отца, пахнувшие рыбой и дегтем, спокойный взгляд голубых глаз из-под мохнатых бровей, медный крест на потертом кожаном ремешке, бьющийся в грудь с каждым рывком натянутой снасти, да чуть заметная, упрямо пробивающаяся через густую бороду, улыбка… Он подмигнул ему на прощанье, уходя на казнь, когда мальчишку оторвали от пленных рыбаков… Моргнул одним единственным глазом, второй был залит кровью. Отец Мартин, усыновивший мальчишку, давший ему не только новое имя, но и свою родовую фамилию, монастырь, ставший на долгие годы его вторым домом, и вот теперь он здесь, в Стокгольме, он - англичанин и служит тем, кто убил его отца… Здесь его дом, здесь женщина, судьба которой, ничуть не легче, а может и горше его, забросила туда же, чтоб они вместе обрели покой и счастье вдвоем, вдали от ставшей призрачной русской земли. И лишь на берегу, под резкими порывами осеннего ветра, под крики чаек, срывающих вместе с пойманной рыбой, седую пену волны, чтобы рассыпать ее бисером брызг и бросить в лицо, вспоминалась Русь далекая и недоступная… Неисповедимы пути Твои, Господи… Сколько лет минуло?

Коротко стриженную – по монастырской привычке голову и щеки приятно обжигал холод брызг, швыряемых в лицо порывами ветра, они застревали в золотистых кудряшках бороды, ощущались вкусом соли на губах. Улла – Любава… Называться русской может только она, для Гилберта это слишком опасно. Но можно всегда сказать, что он знает этот язык от жены. Отец Мартин хранил тайну свято, да и где он… как уехал тогда в Рим, больше ни одной весточки и не было от него. Поговаривали, что их корабль разбился у датских берегов, многие погибли… Жив ли старик? Вряд ли. Иначе бы написал. Последний, кто еще мог рассказать о его судьбе, был рыцарь Андерсон, но он умер два года назад, как удалось узнать Гильберту. Теперь он истинный и полноценный англичанин! Точнее, он им стал, со слов капитана Уорвика. Старый вояка, как-то заметил ему:

- Ты хороший солдат, Гилберт, но ты плохой англичанин!

- Почему, сэр?

- Потому что ты не умеешь стрелять из лука!

- Я учился в монастыре!

- В монастыре учат молитвам, мой мальчик. Правда, признаю, что помимо этого ты неплохо овладел и мечом, словно у вас была не доминиканская обитель, а орден каких-нибудь рыцарей-тамплиеров. Но у вас не было доброго английского лука и настоящего учителя. Пожалуй, я сам научу тебе главному воинскому искусству нашей старушки Англии.

Стрельба из лука сначала казалась Гилберту детской забавой. Она хорошо ему удавалась, и скоро он настолько овладел этим искусством, что многие из его товарищей англичан приходили полюбоваться. Он мог стрелять до бесконечности, пока перед глазами не начинала расплываться мишень, а руки и плечи подрагивать от усталости. Так он стал стрелять лучше всех.

- Теперь, парень, ты настоящий англичанин! – Буркнул довольный капитан, похлопав по плечу.

Англичанин… Свежий воздух омывал его своими порывами от той грязи, что незаметно прилипала внутри крепостных стен, от висящего запаха конского навоза во дворе замка, от солдатских разговоров о пьянках, девках, стычках с немцами или шотландцами – о чем еще могут говорить люди, ставшие членами братства смерти. Его ждал Дом, Любава, ее счастливая улыбка, радостное сияние глаз, жаркие объятья и поцелуи по ночам, детский смех и забавы. Их дочка Анна, Анника, Аннушка – красавица. Как ходить начала, так сразу все бегом и бегом, лепеча на ходу что-то свое, непонятное. Упадет, поднимется, и дальше бежать, ни слезинки не выронит. Обхватит отца за шею, прижмется к нему, и давай шептать-лепетать что-то в ухо. Улла смотрит на них и тихо улыбается. А душа-то счастьем переполнялась человеческим. Что тут может быть общего с долей солдатской? Друзья-англичане подтрунивали над ним, но в душе, каждый завидовал. Даже старый Джон Уорвик, как-то разоткровенничался:

- Может и прав ты, Гилберт Бальфор, что завел дом и семью. Всегда можно бросить наше чертово ремесло и вытянуть ноги возле очага в окружении любящих тебя домочадцев, а не этих забулдыг - славных парней, к которым я прикипел всем сердцем. – Он махнул рукой в сторону развеселившихся англичан. – Нам это не грозит. Хорошо если удастся сдохнуть в бою или за столом в доброй компании с кружкой старого эля, а не под ножом лекаря или на шлюхе.