Читаем Проклятие Эдварда Мунка полностью

Эдвард писал Августа, и ему хотелось рыдать от отчаяния. У него больше нет друга. Нет любви. На что надеяться, к чему стремиться?

Подойдя через пару часов к мольберту, Стриндберг поморщился.

– Я похож на женщину! Но я же мужчина. Эдвард, тут надо бы поправить…

Блики от лежащей на полу сережки сверлили стену. Эдвард глянул на них и с вызовом сказал:

– А ты и стал как женщина.

«Только женщины так коварны. Они заманивают в свои сети и оставляют там умирать. И ты прикидывался моим другом. Ты обокрал меня», – мысленно закончил он.

Август вскипел. Кликнул слугу и попросил его принести револьвер.

– Какой у тебя противный слуга, – пробормотал Эдвард, вновь принимаясь за работу. – Бежит, куда ты скажешь. Все выполняет. Он просто сволочь.

Рука Августа потянулась к лежащему на подлокотнике кресла оружию, и Эдвард срывающимся голосом продолжил:

– Да, ты как женщина. У тебя противный слуга. И если ты великий живописец Скандинавии, то я – великий писатель Скандинавии…

Через час, измученный выпадами Мунка, Август вскочил с кресла и выпалил:

– Забирай портрет, он мне не нравится. И не приходи сюда завтра. Нет, не надо заканчивать работу. Меня она больше не интересует!

Возвращаясь домой, Эдвард машинально запустил руки в карманы пальто и резко остановился. Они были полны монет, его карманы.

«Проклятый Август», – застонал он, выбрасывая деньги на обочину дороги.

Но через секунду он вернулся за ними, быстро собрал и, озабоченно оглянувшись по сторонам, зашагал вперед.

У него есть деньги. Отлично. Он пойдет к Эльзе, и будет с ней, и отомстит и Дагни, и Августу.

С Эльзой его познакомил Густав. Он обошел ближайшие публичные дома и вернулся в мансарду радостный и оживленный.

– Отыскал отличную женщину. Она такая мягкая, спокойная. Настоящая баварка. Ненавижу норвежек. Они слишком заносчивые. Даже норвежские шлюхи словно помнят те времена, когда наши предки-викинги уходили надолго в море, оставляя на женщин хозяйство, вынуждая их становиться сильными и независимыми. Теперь и проститутки пытаются бороться за свои права и заламывают такую цену… Пойдем. Эльза берет недорого, – тараторил Вигеллан, тормоша застывшего у мольберта Мунка. – Да оставь ты свою картину, никуда она от тебя не денется!

Берлинский публичный дом ничуть не поразил Эдварда. Норвежские, французские – все они похожи как две капли воды. То же фальшивое пианино, потрепанные официанты разносят шампанское, сонные женщины в вызывающе ярких платьях делают вид, что им интересно разговаривать с плотоядно их разглядывающими мужчинами. И все знают, чем закончится вечер. И сколько это будет стоить. Честно и слегка противно.

Эльза Эдварду не понравилась. Толстая и глупая, она часто смеялась, показывая щербатые потемневшие зубы. Только волосы ее были по-настоящему хороши – рассыпанные по плечам теплые солнечные лучи. А брала она, и правда, просто смешные деньги. Причину такого великодушия Эльза объясняла следующим образом: «Мой братик тоже, как и вы, малюет. Один он у меня остался. Ушел из дома, писем не пишет. И я решила: буду добра с художниками. Может быть, кто-нибудь сделает доброе дело и моему Фридриху…» Об одном Эльза просила своих норвежских любовников. Чтобы приходили не в публичный дом, а в ее каморку на чердаке. Боялась, что хозяйка, узнав, как мало она берет с художников, лишит ее места. «А все-таки лучше сидеть в доме терпимости, чем шататься по улицам», – постоянно повторяла Эльза.

Эдвард ходил к ней редко. Было что-то гадкое в ее мягкой податливой плоти. Она всасывала его с нескрываемым удовольствием, липким, грязным. Эльза не нравилась Эдварду, но теперь это не имело ровным счетом никакого значения.

Слегка запыхавшись, он вбежал на чердак и распахнул дверь. Свеча освещала раскинувшееся на кровати тело, невероятно обольстительное в полупрозрачной тонкой рубашке.

Эльза встала с постели и с сожалением сказала:

– Уходи, милый. Сегодня суббота. Густав всегда заглядывает ко мне субботним вечерком. Зайди завтра, Эдвард.

– Нет. Сейчас!

Он швырнул на пол горсть монет и, закрыв глаза, впился в мягкие губы Эльзы.

– Обними меня. Люби меня, – отчаянно зашептал он.

Вся боль последних недель зажгла его таким невероятным возбуждением, что он совсем потерял голову. Целовал ее губы, гладил полную грудь, и стонал от ее ласк, умирая в ней и не насыщаясь.

– Стосковался по мне. Ты мой хороший. Мой сладкий, – задыхаясь, выкрикивала Эльза. – Хороший… Сладкий…

Эдвард слышал колокольчик нежного голоса Дагни и не мог остановиться.

Возможно, сон накрыл их вместе точно так же, как погребла лавина страсти.

Он пришел в себя, когда оплывшая свеча почти догорела. Эдвард задул едва теплящийся огонек. За окном уже просыпалось розовое солнце.

Он оделся, убрал с лица спящей Эльзы пряди волос цвета спелой пшеницы и отправился в свою мансарду.

Холодное утро избило тело мелкой дрожью, и Эдвард, войдя в дом, протянул руки к печи. Увы, она остыла.

В эту же минуту рядом просвистел какой-то предмет.

Эдвард посмотрел вверх. Взлохмаченный Густав стоял на лестнице и потрясал кулаком, отчаянно выкрикивая: