Но этот ребенок был еще хуже, чем другие дети. Он вел себя тихо, но, мне кажется, было бы лучше, если бы он шумел или даже плакал. Что-то в нем было совсем не детское, и это было неправильно и сильно раздражало. Он медленно шел по коридору и немного шаркал ногами, как маленький старик, и смотрел прямо на меня, и даже не моргнул ни разу, как мне показалось. Он шел ко мне, шел на меня, и глаза его смотрели мне в лицо, и они были похожи на два дула огнестрельного оружия. Я видел в кино, как одни люди прицеливались в других из оружия, и видел, как выглядит это страшное круглое отверстие, из которого должна вылететь пуля. Круглое, пустое и темное. Вот такие были глаза у этого ребенка. И я весь оцепенел и тоже стал смотреть на этого ребенка не мигая, только совсем с другими чувствами, чем когда раньше я смотрел на Руслану. А ребенок все шел, и я видел его все ближе и увидел, что кожа у него на лице шершавая и желтоватая, а еще под глазами и на щеках у него маленькие морщинки, которых не бывает ни у каких детей, которые бывают у людей пожилых и немного уже старых.

И мне стало так страшно, что я как будто заледенел весь внутри. И я сначала так и сидел заледеневший, а потом мне стало еще страшнее, и я одним прыжком отскочил от него – и нечаянно врезался в Дарью.

Разумеется, Дарье это не очень понравилось. Разумеется, она сообщила мне, что я придурок и косой, и сделала это не тихо. И бабушка хвостатого тоже дернулась и сказала: «Ах ты мамочки мои». А хвостатый ничего не сказал, только посмотрел на меня, как дикий.

И тут Дарья увидела этого ребенка. И вся сразу стала улыбаться, как будто в жизни не видела ничего милее. И сказала ему: «Привет, малышка!»

<p>Дарья. Волчонок, конфеты и полиция</p>

О, говорю, малышка, привет, ну ты как?

А она только глядит волчонком. Потом еще начинает пальцем ковырять зеленое у себя под носом.

Вот честно, первый ребенок в моей жизни, который со мной не контачится. Обычно они на меня гроздьями лезут. Ну ладно, ок, придется, думаю, прибегать к запрещенным приемам, раз такое дело.

А как, говорю, насчет еще одной конфеты? Или ты уже конфетами наелась?

О, сработало! Смотрит на меня своими волчачьими глазами, смотрит, ручку протягивает – типа, давай, раз обещала, чего смотришь.

А ты хитрая, говорю. За просто так тебе, значит, конфеты? А ты мне что? Нет, давай так: ты мне говоришь, как тебя зовут, а я уж тебе тогда конфету. Должна же я знать, кого конфетами кормлю.

Девчонка тогда ручку убрала, глаза в пол и начала топтаться. Легонечко так топает и еще покачивается вправо-влево, сандалики на ней какие-то пыльно-серенькие, по полу тюкают. И вроде это и забавно, мелкие вообще иногда такие прикольные, но тут и не забавно совсем.

Потом раз – замерла, глаза на меня, ручку опять вперед и говорит:

– Зида.

Ух ты, ничего себе у тебя имя, говорю, я таких и не слышала никогда.

И ведь вру внаглую. Потому что я как услышала – Зида, так у меня как кольнет что-то внутри, как шипом: откуда-то я такое знаю, кого-то точно так звали по-дурацки, но вот кого – убейте меня, не помню. Зида. Страшно что-то знакомое.

И, главное, эта Поэтусова бабка тоже на имя шарахнулась. То есть от имени шарахнулась. Как дернется в сторону, не хуже Андроида. И забормотала опять свое: заложный, говорит, это заложный. Только теперь не в тетку дербанутую пальцем тыкает, а в эту Зиду.

Ну совсем, думаю, некоторые уже в укулеле. Ей, бабке, как видно, очень нужен рядом кто-нибудь заложный. Тетка ушла – ладно, и девочка сойдет. Для сельской местности.

С другой стороны, нос у мелкой ведь и правда заложен, аж вон зеленый весь и припух. Когда у моих братьев такие припухшие сопливые носы, мать берет больничный и сидит дома, запихивает в них таблетки (в братьев, не в носы, конечно) и поит отварами. И, понятное дело, не дает им ходить вот такими зеленоносыми, они чистенькие всегда, отмытые, только дышат ротиками и говорят в нос.

И тут что-то у меня прямо в голове скакануло. Как будто туда пробрался Андроид и начал там, внутри, дергаться.

Нос заложен! Говорит в нос! Так вон чего!

И скакануло, видимо, не только у меня в голове. Потому что вдруг голос подала Калинка.

Зина, говорит. Так ты Зина! Зина, да?

И малышка медленно так к ней голову поворачивает, сморит, медленно кивает – ага, типа, да.

Лол, как я сразу не додумалась. Ну какая Зида. Зина! А я знаю, как я не додумалась сразу. Зина – это ж такая седая-суровая, еще постарше вон Поэтусовой бабки. А не вот эта мелкая. Не бывает таких маленьких Зин. Ну, может, и бывают, но редко, я точно ни одной Зины не знаю, чтобы ей меньше шестидесяти было.

С другой, думаю, стороны – мало ли, как чьи родители выеживаются. Калинку вон вообще Русланой назвали, и ничего. Ну, Зина. С кем не бывает.

А Зида, то есть Зина, покивала-покивала Калинке, а потом опять ко мне – медленно. И такая мне:

– Ты говорила, у тебя конфеты.