— Скучный наш город, — начал Семен Андреевич, шагая по тротуару и поддерживая Туркеева за локоть. — В прошлом году был я в Москве — вот это город! Это — да! Плохо работает наш горсовет… Экономия, говорят. Лампочек, говорят, нет… А тут люди ноги ломают…

— Да, фонарей следовало бы прибавить, — согласился Туркеев.

— Обождите, товарищ доктор, прибавим, не все сразу. Вот произведем перевыборы горсовета — по-новому начнем работать… Обождите, доктор, — уже с подъемом продолжал он, — вот поставим на ноги промышленность и колхозы, — и за дворцы культуры возьмемся… И город зальем светом…

Семен Андреевич задумался и, прыгнув через очередную лужу, сказал с огорчением:

— У нас в городе — несчастье… Вал лопнул.

— Какой вал? — остановился Туркеев.

— Вал дизеля. На маслобойном заводе. А там, — вздохнул он, — работает четыреста человек. Завод стоит. Беда…

И, помолчав, добавил:

— Отскочила шейка, один выход — отливать новый вал. Месяца четыре придется ждать.

— А вы разве на маслобойном заводе работаете?

— Нет, я на заводе не работаю. Но там много наших ребят. Беда, — опять повторил он и вздохнул.

— Однако далеко же занесло вас, батенька, — сказал Сергей Павлович, не видя конца пути.

— А я у мамы живу, на Резаной слободке, — отозвался Орешников, давая понять, что они идут на самую дальнюю окраину города. И бодро добавил: — Ничего, дойдем…

6. Открывается один маленький, но интересный секрет

— Галоши, товарищ доктор, можете снять в коридоре, а разденемся в комнате, — сказал Семен Андреевич, заботливо вводя Туркеева в маленький, похожий на сени, темный коридорчик.

И открыл дверь:

— Пожалуйте!

Сергей Павлович увидел небольшую, чистенькую комнату, освещенную керосиновой лампой.

Половички на полу, портреты вождей на стенках, цветы на подоконниках, белые занавески на окнах — все это создавало хоть и незатейливый, но удивительно милый уют.

— Мама протопила печку, у нас тепло. Снимайте, товарищ доктор, пальто. — И Орешников принялся помогать Туркееву раздеваться. — Сейчас будем пить чай, — засуетился он и скрылся за дверью.

Туркеев опустился на маленький, шаткий диванчик, принялся протирать очки. Ему было приятно, покойно от теплоты, от уюта, от того, что на дворе осенняя слякоть, темнота, а тут — тепло, тихо, чисто.

Кто-то приоткрыл дверь и снова закрыл ее.

«Куда это он делся?» — подумал Сергей Павлович, оглядываясь по сторонам.

Дверь тихонько приоткрылась, и в комнату вошла маленькая старушка. Она посмотрела на Туркеева, сказала тихо, почтительно:

— Здравствуйте, доктор.

Поклонилась.

Туркеев поднялся.

— Здравствуйте, — протянул руку.

Старушка подала руку неловко, желобком и весьма смутилась, очевидно оттого, что доктор протянул ей.

— Позвольте почистить ваше пальто, — подошла она к вешалке. — Грязь — то какая на улице…

— Помилуйте, к чему это? — забеспокоился Туркеев.

— Прошу, товарищ доктор, не отказываться, — вмешался появившийся в дверях Семен Андреевич. — Почистить все-таки надо. Посмотрите, какое оно грязное.

— Да, — согласился Туркеев, — я поскользнулся.

— Вот видите! Пусть мама почистит — это моя мама, познакомьтесь, — кивнул он на старушку, уже снимавшую с вешалки пальто.

— А мы уже познакомились.

— Ну и хорошо, — Семен Андреевич остановился перед Туркеевым. — А она здорово обрадовалась, когда узнала, что вы пришли, — прошептал он многозначительно.

— Кто? — удивился Сергей Павлович.

— Жена. Когда я сказал ей, что вы тут, — так даже не поверила и сейчас еще стесняется. Ведь в гостях у нас никогда не было такого доктора. Она все время добивается поехать туда, чтобы самой все увидеть, — с какой-то задушевностью сказал он. — Мама ее любит, — помолчав, добавил Семен Андреевич. — Все мы трое живем душа в душу.

— Что ж, батенька, — и голос у Туркеева дрогнул, — я очень рад…

Поздравляю. Ведь я даже не подозревал, — улыбнулся он, продолжая рассматривать Семена Андреевича так, будто заметил в нем нечто, чего не видел прежде. — Только вот насчет пальто лишнее, напрасно доставляете вашей маме хлопоты…

— Не волнуйтесь, товарищ доктор. Это она сама. Она у нас такая — не может терпеть грязи. У нас три комнаты, и нигде ни пылинки — прямо беда! — засмеялся он. — Придешь с улицы, а она уже хватает пальто и давай обрабатывать. Да это и хорошо, когда чистота. Куда же она задевалась! — снова кинулся Семен Андреевич в дверь, ведущую в другие комнаты. — Лиля!.. Вот беда! А еще комсомолка… Ну, чего тут стесняться! — крикнул он куда-то за дверь.

— А я сейчас, только оденусь, — послышался откуда-то торопливый женский голос, и через минуту в комнату вошла совсем молоденькая женщина. Она смущенно посмотрела на Сергея Павловича. Во взгляде ее было что-то неуверенно-детское.

— Вот и моя жена! — улыбнулся Семен Андреевич. — Зовут Лиля. А это, — повернулся он к ней, — тот замечательный доктор, который работает у прокаженных, — и что-то торжественное, точно он гордился Сергеем Павловичем, прозвучало в тоне Орешникова.