— И вообще, к чему все эти речи? — поднявшись, рассудительно сказал Протасов. — Нас лечат, нас одевают, обувают, о нас заботятся, а Гольдони зовет нас плюнуть в лицо тем, кто поддерживает нашу жизнь.

— Прокаженному доктору нечего делать, вот и болтает, — сказал еще кто-то.

— И верно, — подтвердила Феклушка, — а мы как дураки — рты пораскрыли да уши поразвесили.

Кто-то засмеялся. Собрание закрылось само собой. Гольдони не сказал никому ни слова, сошел со сцены и, не взглянув на доктора Туркеева, вышел из зала.

В тот вечер Пыхачев спросил Туркеева:

— А как вы думаете, Сергей Павлович… скоро ли культивируют эту палочку?

— Друг мой, это — мое частное мнение, вернее, даже предчувствие, но я верю в это. Каждый раз, как только приходят газеты, я ищу на страницах — не свершилось ли это? Мне иногда сдается, что такое сообщение я пропустил. Во мне есть твердая уверенность, что скоро… может быть, уже сейчас, в этот момент, окончательно решается ее судьба… Да, она решается… Если не сейчас, то завтра, если не завтра, то через месяц, через год, но она решится… Шею ей скрутят, батенька… Самое — то главное сделано — берлога ее обнаружена, остается — подкараулить. Ганзен, Нессер, Лелиор, Судакевич…

Приговор написан. Суд состоялся. Остается привести в исполнение.

Никогда доктор Туркеев, как показалось Пыхачеву, не говорил с таким вдохновением и так убежденно, как в тот вечер. Его искренность была настолько велика и так убедительна, что даже Пыхачеву, человеку, ничего не понимавшему в медицине, не знавшему ни одного латинского названия, внезапно показалось, что если бы он был врачом, то давно бы открыл способ обезвреживания ганзеновской палочки… Осталось ведь, в сущности, пустое найти какую-то ничтожную среду, какой-то там бульон, и готово…

…На следующий день Туркеев встал рано. Он оделся, умылся и подошел к окну, за которым расстилалась осенняя степь, позолоченная солнечным утром.

Доктор прищурился. От горизонта поднималась темная грозовая туча. «Несет же ее…» — подумал Туркеев. У него было великолепное настроение. Завтра суббота. Он поедет домой, увидит дочь и жену.

Туча на горизонте вздулась и ползла вверх, принимая очертания гигантского паука.

«Завтра будет грязь, — подумал Туркеев. — И чего это ему вздумалось государство прокаженных устраивать?» В дверь постучали. Так рано его беспокоили редко. Доктор Туркеев слегка удивился. Но это удивление удвоилось, когда он увидел в дверях Веру Максимовну.

— Что это вы так рано бродите? — добродушно спросил он. — Скучаете?..

Уехала подружка… Ну что ж, поедемте завтра со мной в город… Говорят, там — оперетта… Почему вы такая кислая?

— Доктор…

— Да что с вами, батенька?

— Доктор…

Вера Максимовна не торопясь сняла блузку, расстегнула лифчик и обнажила грудь.

— Доктор, что это такое? — простонала она.

Он приблизил свои очки к груди девушки и долго, пристально вглядывался в то место, на которое указывала она… Там, под грудью, он увидел то, что в такую рань привело к нему Веру Максимовну. Он потрогал рукой это место.

Потом отвел голову в сторону и, ничего не сказав, медленно опустился на стул.

Они молчали.

Вдруг он поднялся и закричал на нее:

— Я говорил вам, Я говорил, что надо быть осторожней! Нет, — своя воля, что хочу, то и делаю… Вот и достукались, достукались… молодежь… — Он сидел на стуле, опустив голову и забыв о субботе, о дочери, о жене, о золотом сентябрьском утре. Перед ним стояла девушка с изнуренным от бессонницы лицом…

Вера Максимовна заплакала. Тогда он подошел к ней, стал рядом и медленно дотронулся до ее волос. Она уткнула свое лицо в его грудь. Он гладил ее по голове.

— Ну, ничего, ничего. Не надо, батенька, отчаиваться. Чего ж отчаиваться? Живем-то мы в самый разгар науки… Надо быть сильнее ее! Не надо отчаиваться… Скоро ей — конец.

Вера Максимовна вздрагивала, прижавшись к его груди.

Доктор Туркеев, наклонившись над нею, продолжал гладить ее волосы. Лицо его было сумрачно. Он смотрел в окно, и по стеклу очков медленно катилась крупная капля.

1928–1929 гг.

КНИГА ВТОРАЯ

1. Необычный случай

За два года работы в лепрозории Веру Максимовну Ведину ни разу по — серьезному не беспокоил вопрос: не может ли и она когда-нибудь стать жертвой проказы?

Такая возможность представлялась ей смешной и нелепой, хотя она знала, что в литературе неоднократно описывались случаи заболеваемости здоровых людей, работающих среди прокаженных.

На острове Молокаи в течение тридцати лет заболело пятьдесят служителей и два миссионера — монахи Дамьен и Грегори. В американских лепрозориях не так давно зарегистрировано восемь случаев заражения проказой медицинского персонала. Случаи заболевания врачей, сиделок, санитаров, служителей отмечались в румынских, японских, кульенских и многих других лепрозориях, причем цифра таких заболеваний достигала иногда десяти процентов.