Читаем Произвол полностью

Постепенно свыкаясь со своим новым положением, я познавала его бесчисленные прелести. Книжечка-пропуск расконвоированного открывала доступ не только в первый мужской лагпункт, но и в станок. Мне было дозволено ходить – почти как вольной – без конвоира, одной-одинешеньке. Денежное поощрение выросло до 230 рублей в месяц, то есть на руки я получала 115, и я, окрыленная своим богатством, скорей побежала в ларек спускать все к чертям. Раньше зарплата тратилась исключительно на продукты, ведь голод сильнее чистоплотности; теперь же я могла позволить себе раскошелиться на новое белье, чулки, хозяйственное мыло и, вдобавок к уже имевшейся миске, приобрести собственные ложку и кружку.

Хозяйствовала на кухне Зоя Фролова. Ей было давно за 60; невысокая, вся иссушенная, словно изюм, с узким лицом, маленькими глазами и длинным, выпирающим носом, который опускался кончиком вниз, к губам-ниточкам. Кожа полупрозрачная, как целлофановый пакет, под веками – темные круги, будто там растеклись чернильные пятна. Откровенно говоря, она напоминала фольклорную старуху-ведьму. Из-за зловещей внешности я бы ни за что не смогла угадать статью, по которой Фролову осудили. А осудили Зою Ильиничну за то, что пять лет назад муж рассказал ей политический анекдот да по неосмотрительности своей не удостоверился, подслушивал кто или нет. Их, конечно, подслушивали. Куда же без бдительных соседей, стоящих на страже безопасности Родины. Шутнику – расстрел, ей – 15 лет лагерей.

Сначала я чувствовала себя в ее присутствии неловко. Вообще, казалось, будто я попала на кухню по ошибке, как антилопа, случайно прибившаяся к стаду зебр и потерявшая своих… Чтобы доказать, как мне дорога привилегированная должность, я порхала по кухне без устали. Былые слабость и апатия улетучились, на их место пришла жажда угодить, сделать больше, чем от меня ожидали. Однако Фролова не смотрела в мою сторону и обращалась исключительно по необходимости. Безнадега сосала внутренности. «Все усилия насмарку, – причитала я горестно. – Она недовольна мной, она отправит меня обратно, к трапам, к тачкам, к погибели».

Позже я обратила внимание, что Зоя Ильинична немногословна и с другими работницами кухни. Она не сорила улыбками, не была мила, она отдавала приказы четко и безапелляционно, держа нас на расстоянии вытянутой руки. «Может, расстрел мужа сломил ее? – подумала я. – Каково это – на старости лет потерять самого близкого человека и окунуться во все это лагерное болото? Мне-то, молодой, тяжко, а ей должно быть во сто крат тяжелее. Наверное, она старается больше не привязываться к людям».

Каждый день я чистила груду посуды в жестяной мойке. Она у меня была разделена на две части: в первой я мыла миски от остатков пищи, хотя таковых почти не было, во второй споласкивала их начисто. Воду я носила себе сама. Столовая работала без продыху, так как бригады трудились и получали еду в разное время. Припухать нам было некогда. Иногда Ильинична ставила к мойке хлеборезку, а меня посылала на раздачу. Я выдавала заключенным их водянистую баланду или такую же водянистую кашу, а придуркам (они ели в отдельном закутке) – рыбный суп, жареную картошку со шкварками, макароны с тушенкой, овсянку на молоке с маслом. Иногда работяги, надеясь, что я забуду, подходили к окошку раздачи второй раз, но я, к их и своему несчастью, всех запоминала: одного по почерневшему носу, второго по цинготным зубам, третьего по шраму, оставшемуся после удаления глаза, четвертого по полубезумному взгляду, пятого, наоборот, – по мудрому, опытному и даже скучающему.

Получив охапку пирожков с капустой, официально предназначенных для ударников строительства, я по незнанию снабдила этими пирожками одну из перевыполнявших норму бригад; Ильинична чуть кастрюлей меня не огрела – пирожки на самом деле шли придуркам на стол. Нам, кстати, тоже разрешалось…

Бывало, я бегала на продовольственный склад и тащила за собой огромный мешок крупы, который весил килограммов сорок, подметала пол, вытирала жирные пятна, таскала снег для растопки и выносила отходы на помойку. На меня скидывали всю самую грязную работу, но я была не против.

Вскоре я почувствовала, как наэлектризованность атмосферы спала и повара, перестав видеть в невесть откуда взявшейся судомойке потенциальную угрозу, приняли меня в свой коллектив. Они стали разговорчивее, отзывчивее и наконец перестали скрывать, что кухонные придурки питаются сверх положенной им нормы.