Читаем Прогулки с Пушкиным полностью

Но, может быть, это общее свойство искусства – продление и удержание образа? В таком случае Пушкин возвел родовую черту в индивидуальную степень особенного пристрастия. У него Скупой рыцарь и по смерти намерен, скандируя свой монолог, “сторожевою тенью сидеть на сундуке”. Приятели Пушкина хохотали над окаменевшим жестом Гирея, что “в сечах роковых подъемлет саблю и с размаха недвижим остается вдруг”. И вправду смешно, если относишься к его персонажам как к живым людям. Ну а если ко всему они еще немножко и статуи?

Его герои не так живут, как перебирают прожитое. Они задерживаются, задумываются. Они не просто говорят или действуют в порядке однократного акта, но как бы воспроизводят уже разыгранный, произнесенный прежде отрывок, забывшиеся, заснувшие в своей позиции. Их тянет на дно, в глубину минувшей и начинающей припоминаться картины, которая и проходит перед нашим взором – повторно, в который раз. На всем лежит отсвет какой-то задней мысли: что, бишь, я делал? когда и где это было? “Председатель остается, погруженный в глубокую задумчивость”. “Невольно к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила. Все здесь напоминает мне былое…” “Воспоминание безмолвно предо мной свой длинный развивает свиток…” Поэзия Пушкина бесконечно уподобляется этому свитку, что, развиваясь, снова и снова наводит нас на следы прошедшего и по ним реконструирует жизнь в ее длящемся пребывании.

Да он и не смог бы их смыть. Ведь в этом его назначение.

Вспоминать – вошло в манеру строить фразу, кроить сюжет. “Гляжу, как безумный, на черную шаль, и хладную душу терзает печаль”. Вещи в пушкинских стихах существуют как знаки памяти (“Цветок засохший, безуханный…”) – талисманы и сувениры. Друзья и знакомые подчас только повод, чтоб, обратившись к ним, что-то припомнить: “Чадаев, помнишь ли былое?” Итоговое “…Вновь я посетил…” сплошь исполнено как ландшафт, погруженный в воспоминания, в том числе – как в давнем прошлом вспоминалось давно прошедшее, уходящие всё глубже в минувшее, – “иные берега, иные волны”. Здесь же свое завещание: вспомни! – Пушкин передает потомству.

В воспоминании – в узнавании мира сквозь его удаленный в былое и мелькающий в памяти образ, вдруг проснувшийся, возрожденный, – мания и магия Пушкина. Это и есть тот самый, заветный “магический кристалл”. Его лучшие стихи о любви не любви в собственном смысле посвящены, а воспоминаниям по этому поводу. “Я помню чудное мгновенье”. В том и тайна знаменитого текста, что он уводит в глубь души, замутненной на поверхности ропотом житейских волнений, и вырывает из забытья брызжущее, потрясающее нас как откровение – “ты!” Мы испытываем вслед за поэтом радость свидания с нашим воскресшим и узнанным через века и океаны лицом. Подобно Пославшему его, он говорит “виждь” и “восстань” и творит поэтический образ как мистерию явления отошедшей, захламленной, потерявшейся во времени вещи (любви, женщины, природы – кого и чего угодно), с ног до головы восстановленной наново, начисто. Его ожившие в искусстве создания уже не существуют в действительности. Там их не встретишь: они прошли. Зато теперь одним боком они уже покоятся в вечности.

У стихотворения “К***” (1825) есть свой литературный подстрочник, следуя ритму и смыслу которого оно, по всей видимости, писалось. Возможно, этот ранний текст не столь совершенен, как его попавший в шедевры наследник, и, уж конечно, не так известен, но он позволяет немного дальше заглянуть в неопределенную область, откуда исходил поэт в своем прославленном “чудном мгновенье”, имея в виду под таковым, наверное же, не только встречу с приехавшей повторно женщиной.

Возрождение (1819)