— Ты все еще хочешь от него избавиться? — снова спрашивает Клык. — Если «да», гавкни один раз.

Я показываю ему язык. Мол, сам дурак.

Если повезет чуть-чуть и я избавлюсь от чипа, кто бы ни заменил ирейзеров, им нас больше не выследить. Может, даже Голос навсегда сгинет. Очень было бы неплохо от него избавиться. Не уверена, что Голос и чип как-то связаны, но полностью такой возможности я не исключаю. Он, конечно, временами давал вполне полезные советы, но я все равно не хочу никого лишнего в моей голове.

Согласись, дорогой читатель, это последнее предложение звучит абсолютно нелепо и ужасно абсурдно. Но что поделать, если это моя жизнь такая, нелепая и абсурдная.

И тут доктор Мартинез вытягивает мою «очипленную» руку и закрепляет ее на операционном столе.

30

Итак, доктор Мартинез закрепляет мне руку на операционном столе. Что повергает меня в панику. Ничего не поделаешь, инстинкт. Но — спасибо валиуму — паника быстро проходит.

Кто-то берет мою правую руку в свою, мозолистую и сильную. Клык.

— Как хорошо, что ты здесь, — язык у меня заплетается, но у меня еще достало сил сонно ему улыбнуться. Вижу, как нервно подергивается его лицо, но это неважно. — Клык, если ты рядом, все будет в порядке.

По-моему, он покраснел. Но теперь я уже больше ни в чем не уверена. Пара едва ощутимых уколов в руку все-таки заставляет меня вяло вздрогнуть:

— Больно.

— Не волнуйся. Теперь немного подождем. Это местная анестезия, — объясняет доктор Мартинез. — Она скоро подействует.

Мечтательно улыбаюсь, глядя, как у меня над головой танцуют розовые, желтые и голубые огоньки. Как это я их раньше не заметила?

— Ой, смотрите, какие огни красивые, — сонно бормочу я, чувствуя, как что-то давит мне на левую руку. Надо бы посмотреть, что там происходит. Но и эта мысль быстро растворяется в блаженном пофигизме. Как таблетка аспирина в стакане воды — одни пузырьки остались.

— Клык?

— Я здесь.

С трудом концентрирую на нем взгляд:

— Я так рада, что ты здесь…

— Хорошо-хорошо, я уже слышал.

— Не знаю, что бы я без тебя делала? — Стараюсь разглядеть его лицо. Зачем здесь этот яркий свет? Он мешает мне смотреть на Клыка.

— Не бойся. С тобой все будет в порядке.

— Не будет. — Мне вдруг становится отчетливо ясно, что ничего хорошего меня не ждет. — Клык, ты понимаешь, со мной все будет в полном беспорядке. Все будет ужасно. Абсолютно ужасно.

Мне категорически необходимо, чтобы он все это понял.

В руке опять что-то тянет. Что же это такое? Когда же Эллина мама, в конце концов, начнет делать мне операцию?

— Успокойся… расслабься… Ничего страшного. — Голос Клыка звенит, как натянутая струна. — Постарайся пока помолчать немного.

— Не нужен мне больше этот чип, понимаете, не нужен, — убеждаю я их, но слова меня не слушаются и язык едва шевелится. — Он мне вообще никогда не был нужен. Я не просила его в меня вживлять.

— Мы знаем, — говорит голос Клыка, — мы знаем. Мы его сейчас вынем.

— Только ты держи меня за руку. Не отпускай меня…

— Я держу, чувствуешь, как я тебя держу?

— Чувствую, чуссв… — и я отключаюсь. Какое-то время я совсем не понимаю, что происходит. Все, что осталось, — это теплая рука Клыка.

— У вас диван где-нибудь есть? — мне обязательно нужно знать про диван. Но каждое слово, как неподъемная гиря.

— Нет, дивана нет, — отвечает девочка Эллиным голосом, почему-то у меня из-за головы.

— Я бы очень хотела, чтобы был диван, — мечтаю я, и глаза у меня снова закрываются. — Клык, не уходи.

— Я не уйду, я здесь, рядом.

— Останься, не бросай меня.

— Куда же я без тебя.

— Клык… Клык… Клык… — меня переполняет любовь. — Клык, я тебя так люблю. Вот та-а-ак сильно люблю…

Пытаюсь широко развести руки в стороны, чтобы показать ему, как сильно я его люблю. Только руки у меня не шевелятся.

— Вот это да! — ошеломленно шепчет Клык.

— Готово, — наконец, сообщает доктор Мартинез. — Достала твой чип. Сейчас, Макс, отстегну руку, a ты подвигай-ка теперь кистью.

— Вот так? — я пошевелила пальцами, все еще зажатыми в руке Клыка.

— Не правой, левой шевели, — подсказывает он мне.

— Пожалуйста, — и я шевелю пальцами левой руки.

— Давай-давай, Макс, не ленись, — просит доктор Мартинез.

— Я и не ленюсь. Смотрите, — и я снова двигаю пальцами.

— Боже мой! — восклицает доктор Мартинез. — Что я наделала!

31

Что, дорогие, многоуважаемые читатели! Надеюсь, вас привели в восторг мои новые достижения? На такое только я способна. В один день а) пуститься в самые что ни на есть позорные и унизительные признания; б) потерять левую руку. Вернее, рука-то на месте. Но толку от нее — чуть. Она теперь болтается с чисто декоративными целями. Типа фигового листа.

Равно, как и моя гордость.

Содрогаюсь каждый раз, когда в моей мутной памяти всплывает бессвязное «я тебя так сильно лю-ю-блю-у-у!». Одного этого достаточно, чтобы гарантировать, что никакого валиума или прочей подобной дряни я больше в жизни в рот не возьму.

А доктор Мартинез просто в отчаянии. То плачет, то извиняется. Никакие мои утешения на нее не действуют:

— Кончай. Я сама уговорила тебя это сделать.