Читаем Проект 9:09 полностью

Когда я убирал на место свою фототехнику, то услышал, что отец вернулся домой. Я зашел в гараж и, разумеется, там отца и обнаружил: он что-то делал на сверлильном станке в углу.

– Нормально, – ответил я, хотя на самом деле чувствовал себя препаршиво. Потому и оказался в гараже.

– Расскажи подробнее: чем сегодня занимался? – приподнял бровь отец.

– Да ничем особенным. Отличился на истории. В основном с друзьями тусил.

Я знал, что отцу важно услышать о друзьях. Ладно, на самом деле когда-то давным-давно я действительно мог так сказать не кривя душой. Потому что когда-то давным-давно у меня были друзья. Ну или приятели. Но пока мама болела – а особенно после того, – наше общение постепенно сошло на нет. Они будто забыли, как со мной разговаривать. Или, может, это я забыл, как разговаривать с ними.

Отец поднял кожух сверлильного станка.

– Это хорошо. Иметь друзей куда важнее, чем прекрасно знать историю.

В таком случае я в пролете.

Потому что мой отец, скорее всего, и есть мой лучший друг. По крайней мере, теперь, когда нет мамы. Правда, он об этом не знает. И вот что действительно странно – ну, помимо очевидного, – мы с ним не ведем глубокомысленных и откровенных разговоров о смысле жизни, попивая пиво, покуривая косячок или колеся на машине по бесконечным дорогам. Или чем там положено заниматься лучшим друзьям.

На самом деле в основном мы проводим время в гараже, обсуждая фильмы, фотографию, музыку или – любимый конек моего отца – британские ретромотоциклы. Тут надо сказать, что производить мотоциклы в Англии перестали лет эдак пятьдесят назад, поэтому все британские мотоциклы по умолчанию ретро.

Но только не для отца. Его интересуют исключительно те, которые он называет послевоенной классикой: сделанные в пятидесятые и шестидесятые годы. Мотоцикла у него нет, есть только книги. А еще журналы. И видео. И плакаты. Целая куча плакатов, весь гараж ими увешан. Раз в год отец ездит в Сан-Хосе (шесть часов на дорогу туда и обратно), где проводят большую выставку британских ретромотоциклов. И хотя мне плевать на мотоциклы, я обычно езжу с ним. Потому что так положено: мы же друзья. Только не думайте, будто это какие-то особенные путешествия, в которых мы обсуждаем смысл жизни и все такое. Ничего подобного, обычные поездки.

Отец ослабил ремни станка и переместил их на шкивах, чтобы изменить скорость сверления. На внутренней стороне кожуха была большая таблица с указаниями, какое положение ремней соответствует тому или иному числу оборотов, но отец никогда с ней не сверялся. Просто перемещал ремни, секунду смотрел на них, подтягивал и закрывал кожух. У него так всегда с любыми станками: он говорит с ними на одном языке.

Вытирая руки ветошью, отец кивнул на новый плакат на стене: девушка на мотоцикле. Ярко-желтом.

– Видел уже?

Желтый цвет – это еще одна тема наших разговоров.

Знаете, как некоторые старушки обожают фиолетовый? Вот так же мой отец сходит с ума по желтому – похоже, с самого детства. Ну, не знаю… может, у него была желтая игрушечная машинка и она запечатлелась в его памяти, как мама-утка в памяти утенка. Достоверно мне известно только то, что он обожает желтый, но исключительно основной цвет, чтобы никаких примесей. Как отец говорит: «Чистый джин, без тоника». Этот цвет трудно найти. С раннего детства я и Олли играли в игру: увидев проезжающую мимо желтую машину, мы кричали: «Папа, смотри!», а он отвечал: «Неплохо, но белизны многовато». И точно: присмотришься – и поймешь, что цвет слегка кремовый… самую капельку, но достаточно, чтобы разбавить магию идеального желтого. В итоге мы с Олли наловчились определять, действительно ли это «желтый», а если нет, то как и насколько он отличается от идеального цвета. (Зашибись какой полезный навык для резюме.)

– Ну красота ведь, скажи? – спросил отец.

Я внимательно посмотрел на плакат. Блондинка на мотоцикле была в высоких коричневых сапогах, подходящей по цвету супермини-юбке с широченным поясом и странной цветастой блузке. Огромных размеров прическа вздымалась волнами. Ну прямо «крошка» с афиши фильма о свингующих шестидесятых, в котором явно переборщили с антуражем.

Возможно, девушка и впрямь красотка, но все портил безвкусный наряд. А также тот факт, что сейчас ей было лет семьдесят.

– Выглядит неплохо, – сказал я. – Но не в моем вкусе: уж слишком похожа на героинь из «Остина Пауэрса».

Отец развеселился.

– Да я про мотоцикл!

Разумеется, я знал, что он не девушку имел в виду. В отличие от Била и его приятелей, отец никогда не говорил о женщинах – по крайней мере, в смысле: «Гляди, какая цыпочка». Раньше я об этом не задумывался, но, наверное, он так поступал из уважения к моей маме.

Мама – это та самая тема, которую мы очень редко затрагиваем. Мама словно идеально желтый цвет: можно бесконечно обсуждать несовершенное, но мало что можно сказать об идеале.

Вот так оно и есть.

Приближаясь к углу улицы, я проверил время на телефоне – две минуты десятого, – затем сунул его обратно в карман и достал из рюкзака «Никон».