Читаем Продолжение души полностью

Когда я говорю о национальной природе дарования Васильевой, это не значит, что я считаю ее бытовой актрисой. Стоит вспомнить ее изящную, аристократичную графиню в "Женитьбе Фигаро", чтобы понять: возможности Васильевой отнюдь не ограничиваются русским бытовым репертуаром. Но и ее изнеженная графиня пленяла своим грациозно женственным простодушием, абсолютной незлобивостью, почти безропотной готовностью оправдать и простить. "Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад". Графиня Васильевой была трогательной потому, что было ясно - все ее радости состоят в этой подкупающей и счастливой способности обманываться.

Драматизм Вышневской - Васильевой в "Доходном месте" заключался именно в том, что естественное существо, созданное для самого естественного счастья, оказывалось в противоестественной ситуации. Категорически не умеющая, не способная торговать собой женщина оказывалась купленной жестоко, почти цинично.

Простодушие, наивность придают своеобразное обаяние и таким вульгарным героиням Васильевой, как городничиха в "Ревизоре" Гоголя и маменька в "Тенях" Салтыкова-Щедрина.

Раневская в "Вишневом саде" у Васильевой не полупарижанка. Она русская барыня, русская женщина, бесконечно привязанная к родной земле, к родному дому, и силой обстоятельств трагически оторванная от всего этого. И рассуждения брата о ее порочности кажутся нелепыми. Не порочность, а любовь в извечном русском понятии - "любить-жалеть" - тянет ее к больному и одинокому человеку, который "камень на ее шее".

Именно редкое и драгоценное "простодушие" Васильевой убедило меня в том, что она идеально подходит к образу лесковской воительницы.

Постановка "Воительницы" на Малой сцене Театра сатиры была весьма рискованным экспериментом.

Трудно перевести на язык сцены роман, повесть, новеллу, а здесь-очерк, который совсем уж не предполагает драматургического развития. И все-таки задача казалась очень заманчивой. Прежде всего, могучая языковая стихия Лескова. Язык живописно-причудливый, красочно-парадоксальный, неожиданный просто дух захватывает от речений словоохотливой кружевницы Домны Платоновны.

Лесков рисует колоритнейшую картину ушедшего времени, но колоритность, жанр - только первый слой восприятия "Воительницы". А когда копнешь глубже, открывается удивительный смысл - как под влиянием "петербургских обстоятельств" в простой, живой человеческой душе искажаются, извращаются все нравственные понятия и как чудовищное извращение это становится искренним убеждением, признается за самый естественный и непреложный закон жизни.

И резкий поворот финала - боль, раскаяние, искупление, очищение через страдание. Финал, частый в русской литературе. Вспомним "Власть тьмы" Л. Н. Толстого с финальным покаянием Никиты, или "Леди Макбет Мценского уезда" того же Лескова.

Спектакль решался нами довольно сложно, актерам нужно было соединить два различных способа сценического существования - сугубо серьезный, психологически достоверный, и лубочный, иронически-балаганный. Художник А. Сергеев создал своеобразные декорации, где чугунные решетки петербургских набережных, детали петербургских квартир вписывались в тонко эстетизированный мир народного балагана. Вертящийся круг, на котором появляются чуть игрушечные фигуры эпизодических лиц, напоминает русскую карусель. Все действие происходит под забавным облаком русских кружев, лент и прошивок.

Домна Платоновна является в облачении пышных юбок, многочисленных тальм и старинных шалей, а в финале предстает вдруг аскетической, тонкой, в сером не то больничном, не то арестантском халате, в по-монашески повязанном платке. Печальное церковное пенис сопровождает ее исступленные монологи. Свет свечи выхватывает из темноты уже не круглое, сдобное лицо с улыбчатыми ямочками, а суровый, измученный лик.

Васильева работала над ролью Домны Платоновны одержимо, самоотверженно и доверчиво. Упорно овладевала она труднейшим, огромным текстом. Я уже говорил о том, как она хорошо говорит по-русски. Это одно из первых условий для этой роли. И действительно, слова-самоцветы Лескова играют у Васильевой всеми гранями.

Но самое главное - это наивное убеждение в необходимости всего происходившего, в благодетельности всех чудовищных "забот" о заблудшей Леканидке, в искренности обид, слез и молитв.

И еще один парадокс, который прозвучал у Васильевой с удивительной трагикомической ясностью: Домна Платоновна хитра, расчетлива, убеждена, что все люди мошенники, полна неиссякаемой энергии, но выходит так, что, в конце концов, обманывают, обкрадывают, проводят, оскорбляют именно ее, что то и дело она попадает впросак, она подвергается даже прямым надругательствам. Простодушие. Гомерическое, "вселенское", российское простодушие. Недаром она оканчивает свою "прекратительную" жизнь совсем нищей.

Последний эпизод "Воительницы" Васильева играет с такой силой и светом, что я невольно думаю-как жаль, что она не сыграла Лизавету в "Горькой судьбине", Катерину в "Грозе"...