— И правда, Вася, — сказал Ожогин. — Не надо. Я сам. — Он повернулся к Зарецкой: —Да, Нина, фирма существует. Никто ее не ликвидировал. Существует и будет заключать контракты. В конце концов, со своей долей прибыли я могу делать что угодно. Что касается печального комика, то общих денег мы с Васей не трогали, общими павильонами не пользовались. Съемки, считай, ничего почти не стоили. Так что можешь не волноваться.

Получилось жестко. По лицу Зарецкой Ожогин понял, что она не только ошеломлена, обескуражена его жесткостью, но и оскорблена.

— При чем тут деньги, — прошептала она, судорожно сглотнув и не поднимая на него глаз.

Он взял ее руку, прикрыл сверху большой ладонью.

— Прости, Нина, — мягко сказал он. — Просто… Просто это была игра, риск. Вот я и решил тебя не втягивать.

— Да, конечно, — тихо сказала она. — Я пойду. Устала. Спокойной ночи, Василий Петрович.

Ожогин глядел ей вслед, сердито жуя сигару. Он был недоволен собой. Не надо было так с ней. Вместе с тем он интуитивно понимал, что сегодня сделал очень важный шаг в сохранении себя — собственного «я», сильно поблекшего под неусыпным заботливым взором Зарецкой, проникающим во все уголки его жизни и личности. Она всегда знала, где он, с кем и что делает. Выходило, что она негласно получила от него лицензию на владение его телом и душой. История с Кторовым была единственной лазейкой из этого покорного, но не вполне добровольного плена.

Зарецкая медленно пересекла гостиную, но, выйдя в сад, пошла быстрее и скоро почти бежала к своему флигелю. Ворвавшись внутрь, она заметалась по кабинету, крыльями широких рукавов сметая со стола бумаги, безделушки. Из ее горла вырывался какой-то дикий хриплый клекот. Взгляд ее упал на каминную доску, где стояла хрустальная ваза с бархатистыми пунцовыми розами. Розы подарил Ожогин по случаю ее возвращения из долгой поездки. Она схватила вазу и со всей силы швырнула в стену. Ваза брызнула слезами осколков. Розы разметались по полу кровавыми каплями лепестков. На шум прибежала испуганная горничная, замерла в дверях.

— Что стоишь пялишься? Убирай! — крикнула Зарецкая. Горничная бросилась подбирать осколки. — Да не руками! Веник неси! И не смей глазами лупать! Завтра место себе ищи, дура!

Ночью Ожогин пришел к ней, и она приняла его как обычно, не задавая вопросов. Но, когда он уснул — это случалось редко, обычно он уходил спать к себе, — она долго оглаживала взглядом его лицо, словно прощалась с ним, и думала том, о чем задолго до нее — опытной, сильной, прожившей жизнь, — в далекой Москве думала маленькая девочка Ленни. О том, что у него всегда будет своя жизнь, в которой ей не найдется места. И о том, что все ее надежды — иллюзорны. Только в отличие от Ленни она не готова была это принять.

Глава XXI. Жизнь врасплох

В конце апреля автоколонна въезжала в Ростов. Следующим пунктом значился Харьков. Предполагалось, что финальной точкой маршрута станет Симферополь, а ключевым моментом — запечатление на пленку гастрольных спектаклей Художественного театра в Харькове. Команда прибывала в город, устраивалась на ночлег — чаще всего в гостиницу, если таковая имелась, или по рекомендации городского главы в частный дом. Если в городке имелась ресторация, то Неточка успевал прочитать там лекцию о том, что кино — «самый надежный проводник самых эфемерных общественных явлений». Утром, не самым ранним, поскольку все в группе оказались сонями, Ленни, Неточка и Колбридж отправлялись на разведку с кинокамерой, в которую был заряжен моточек пленки. Каждый моточек — десять минут.

Генеральная идея Ленни была на грани возможностей и казалась мало осуществимой. Но «мало» не значит «не». Среди местных жителей — прохожих, служащих почты, торговцев, чиновников, гимназистов — надо было выявить персонажей, с которыми в течение дня могло бы произойти нечто. Скажем, идет по улице гимназист, очевидно, хочет прогулять занятия. То кошку учит прыгать через лужу, то торчит около витрины, разглядывая новейший «Ундервуд», но стрелка уличных часов показывает, как неотвратимо приближается время контрольной по алгебре. Съемочная группа оставляет ушастого трусишку в форменном костюмчике около дверей гимназии. Далее идет калейдоскоп городских событий, но в конце десятиминутной фильмы мы снова видим мальчишку, который мчится по улице вне себя от счастья: голова закинута, руки дирижируют радостный марш, он перегоняет конку, застрявшую на перекрестке, и летит дальше. Титр сообщает: «Победа. Сошлись все ответы!»

— Ну, что-то в этом роде, — заканчивала обычно Ленни объяснения Колбриджу.

Тот почесывал нос, быстрым движением массировал щеки и поворачивал голову к Неточке. Тот доставал из карманов листочки, сортировал их и сообщал результаты утренних изысканий.

Потом снимали до темноты: «мотор» — «стоп», «мотор» — «стоп» — на крыше фабрики, в больнице, куда привезли роженицу, в мастерской портного, шьющего свадебный наряд, всюду-всюду-всюду звучали команды Ленни, следуя которым Колбридж включал и выключал камеру.