Читаем Проданная полностью

Кажется, ему нравились мои волосы. Мне очень хотелось так думать. Пальцы неустанно перебирали пряди. А мне хотелось дотронуться до его волос, прямых и черных, как ночь, разлившаяся за стенами этого дома. Но я не смела. Цепенела, сердце пропускало удары, во рту пересохло. Мною овладела уже знакомая истома, которая охватила тогда, в мареве купальни. Гипнотический морок. Ни на что не похожая ломота. Я едва стояла. Тело жаждало касаний. Больше того — требовало, отзывалось тяжестью и томительной пульсацией между ног. Оно умоляло.

Широкие горячие ладони легли мне на плечи. Тяжелые, словно камень. Скользнули, сбрасывая широкие лямки серого платья, оголяя грудь. Соски затвердели до боли. И я едва сдержала стон, когда их коснулись подушечки больших пальцев. Будто кольнуло разрядом тока, и отголосок удара разливался волной. Руки Квинта опустились ниже, нащупали пояс. Зеленая ткань упала к моим ногам поверх серой, оставляя меня совершенно нагой в мутных цветных бликах.

Я увидела его резкое лицо, ставшее в полутьме графичной светотенью, совсем близко. Пальцы коснулись моего подбородка, губы коснулись губ. Легко, дразня. А меня раздирало желание самой податься навстречу, целовать так, чтобы не оставалось воздуха. Но я не смела. Почувствовала на своей обнаженной спине обжигающую ладонь, которая прижала меня к прохладному черному шелку его одежд. Горячий язык скользнул мне в рот, и ноги подкосились. Если бы не сильные руки — я бы рухнула на мягкий аассинский ковер.

Квинт отстранился, сбросил с плеч мантию, опустил руки:

— Жилет, — голос будто вибрировал.

Я принялась разматывать пояс, но пальцы не слушались. А он терпел. Лишь смотрел с высоты своего роста, наблюдая за моей неловкостью с плохо скрываемым удовольствием. Впрочем, к чему ему было что-то скрывать. Наконец, я справилась с многометровым куском ткани, бросила к ногам. Взялась за полы распашного жилета и замерла, ожидая разрешения. Мателлин кивнул.

Я пользовалась моментом, чтобы коснуться его груди. Ладони скользили по тонкой рубашке, под которой скрывался изумительный рисунок. И чудовищный шрам. Когда жилет тоже оказался на полу, Квинт развернул меня спиной, перебросил волосы через плечо. Я почувствовала губы на своей шее, пальцы оглаживали живот, сжимали грудь, потом нырнули вниз, и от этого касания я вздрогнула, замерла на вдохе, прислушиваясь к ощущениям. Я горела от стыда, но ни за что бы не хотела, чтобы это прекратилось. Горячее дыхание обожгло ухо, зубы ощутимо прикусили мочку:

— Ты вся мокрая.

А я лишь откидывала голову и слушала свое шумное дыхание. Пальцы ускорились, вырывая меня из реальности. Я совсем забылась, завела руку за его шею, перебирала водопад мягких густых волос. Выгнулась, ловя ртом воздух, когда наслаждение стало совсем невыносимым. С губ сорвался тихий стон.

Он убрал руки, отстранился. Я не решалась повернуться без позволения. Слушала лишь шелест ткани. Видела свое мутное бледное отражение в оконном стекле на фоне ночи. Мне не верилось, что эта тонкая белая фигура — я. Здесь, а не на другой половине этого дворца.

Я едва не вскрикнула от неожиданности, когда Мателлин в мгновение ока перевернул меня на черные простыни и накрыл тяжестью своего тела. Тут же поднялся на вытянутых руках, уменьшая вес. Серьга с империалами упала мне на грудь и обжигала холодом. Он снял ее и швырнул тут же, на простыни, как ничего не стоящую безделицу. Теперь я видела черный рисунок на гладкой груди и не могла оторвать глаз. Подняла руку и едва узнала собственный голос. Севший, слабый.

— Можно?

Он лишь кивнул.

Все плыло в море касаний, поцелуев, ощущений, которые казались прежде невозможными, несуществующими. А я все не верила. Все время будто порывалась проснуться и обнаружить себя во дворцовой тюрьме или в трюме очередного работорговца.

Отрезвило лишь легкое неприятное давление между согнутых ног. Надо мной склонилось сосредоточенное лицо. Кончик обжигающего языка коснулся скулы, прочертил дорожку до уха:

— Будет больно. Можешь держаться за меня.

Казалось, Квинт сожалел.

Я лишь нервно кивнула, коснулась его плеч, чувствуя каменные мышцы. Да, я знала про боль, слышала десятки чужих историй. Разных историй. Какие-то холодили кровь, какие-то вызывали лишь смех и недоумение. Но я инстинктивно чувствовала, что легко не отделаюсь. Не хотела даже смотреть, какого размера то, что упирается в меня. Лишь нервно кивнула несколько раз, облизала губы, умирая от страха. И зажмурилась, чувствуя, как боль нарастает, будто вползает. Не просто боль. Дерущая, разрывающая. Вместо того, чтобы держаться, я сцепила зубы, пыталась оттолкнуться или оттолкнуть, уже не разбирая, кто передо мной. Лишь бы прекратить. Но это была борьба легкого мотылька с каменной стеной.