Читаем Продается планета полностью

Ее муж Бен сидел развалясь у кухонного стола. Как и жена, он был совершенно лыс и без волос. Он ждал завтрака. Он носил выцветшие красные шорты и тенниску с большой дырой под правым рукавом. Глаза его глядели пристально, а череп казался более голым, чем у жены, поскольку у него не было ни платка, ни шапки.

— В субботу мы всегда отдыхали, — говорила она, ставя на стол миску с овсянкой для ребенка.

Затем она поставила большую миску перед мужем.

— Я должен сегодня обкосить лужайку, — ответил он. — Суббота там или не суббота.

Она продолжала, как бы и не услышав.

— В такие дни мы выезжали к морю, на пляж. Я многое забыла, но это я помню.

— Я на твоем месте не думал бы про все эти вещи, — глаза Бена сфокусировались, наконец, на пустом стуле ребенка, и он, повернувшись к окну за спиной, закричал: — Малыш, Малыш! — он проглатывал звук “а”, так что получалось — М’лыш. — М’лыш. Пора завтракать, парень, — и, тяжело дыша, сказал жене: — Он не придет.

— Но я все же думаю об этом. Я помню булочки с сосисками и пикники на морском берегу, и какие это были прекрасные прохладные дни. Мне кажется, что у меня нет даже купального костюма.

— Это все будет далеко не так, как раньше.

— Но море-то осталось прежним. И уж в этом можно быть уверенным. Интересно — там был дощатый настил для прогулок — сохранился ли он?

— Ха, — сказал Бен, — мне не нужно ехать и смотреть, чтобы ответить тебе, что его давно пустили на дрова. Ведь это было четыре зимы тому назад.

Она уселась и, положив локти на стол, уставилась в свою миску.

— Овсянка, — произнесла наконец она, вкладывая в одно это слово все, что она чувствовала, вспоминая о пляже и о прошлом.

— Не подумай только, что я для тебя не хочу ничего сделать, — сказал Бен и слегка коснулся ее руки. — Я хотел бы. Так же, как я хотел бы, чтобы тогда мне удалось донести до дома эту рубленую солонину. Но пакет был тяжелый, и мне пришлось бежать, и в поезде была драка, так что и сахар я тоже потерял. Интересно, какая сволочь сейчас пользуется нашим добром?

— Я знаю, что ты делаешь все возможное, Бен. Я знаю. Просто временами что-то находит на меня, особенно в такие вот субботние дни, как сейчас. Ходить за водой в конец квартала, и то только тогда, когда там есть электричество, чтобы помпа работала; да еще эта овсянка; временами кажется, что мы ничего не едим, кроме нее, но как подумаю, какой опасности ты подвергаешь себя, добывая пищу…

— Ничего. Я могу постоять за себя. В поезде я не самый слабый.

— Боже, я об этом думаю каждый день. Слава богу, говорю я себе — ведь с нами могло быть еще хуже. Голодная смерть, например.

Она смотрела, как он, низко склонившись над миской, делает губы трубочкой и дует на кашу. Ее до сих пор поражало, какой у него голый и длинный череп, и как всегда при виде этого голого уродства, она вдруг испытала желание прикрыть его голову ладонями, чтобы хоть как-то скрыть отсутствие волос, но как всегда, она лишь поправила платок, вспомнив о своей собственной лысине.

— Ну разве это жизнь? Разве можно все время торчать в четырех стенах — как будто прячешься от кого-то? Начинаешь поневоле думать, что тем — мертвым — повезло больше. Что за жизнь, если не можешь даже съездить на море в субботу?

Она думала о том, что единственное, чего ей не хочется, — это обидеть его. Нет, сказала она сама себе твердо. Остановись. Хватит. Замолчи, наконец, и ешь, и прекрати думать об этом. Как тебе посоветовал Бен. Но ее несло дальше, и она продолжала.

— Ты знаешь, Малыш никогда еще не выезжал на море, ни одного раза, а до него всего девять миль, — и она знала, что ее слова задевают его.

— Где Малыш? — спросил он и еще раз закричал в окно. — Опять где-то шляется.

— Ну и что? — волноваться нечего — автомобилей нет, и он очень быстро бегает и очень ловко карабкается по деревьям — для своих трех с половиной лет он очень развитый мальчик. Да и что поделаешь, если он встает так рано?

Бен покончил с едой, встал, зачерпнул чашкой из большой кастрюли, стоящей на полке, и напился.

— Пойду посмотрю, — сказал он. — Он не откликается, когда его зовешь.

Она наконец принялась за еду, наблюдая за мужем через окно кухни и слушая его призывы. Она глядела, как он горбится и косит — раньше он носил очки, но последняя пара разбилась год назад. Не в драке, поскольку он был слишком осторожен, чтобы носить их, выходя на люди, даже тогда, когда все было еще не так плохо. Разбил их Малыш — он вскарабкался на самую верхушку буфета и самостоятельно достал их, а ведь тогда он был на целый год моложе. Потом, как она вспоминала, очки уже лежали сломанные на полу.

Бен исчез из поля зрения, а в комнату ворвался Малыш, как будто он все время жался у двери за порогом.