Читаем Пробуждения полностью

Роза Р., пробудившись, оказалась в 1926 году. Это был только ее 1926 год, и ничей больше. Фрэнсис Д. вспомнила свою дыхательную идиосинкразию, и это была ее личная, неповторимая и уникальная идиосинкразия. Мириам Х. во время кризов переживала (галлюцинаторные) воспоминания об «инциденте» из прошлого, ее личного, и ничьего больше, прошлого. Магда Б. в своих личных и неповторимых галлюцинациях видела мужа, чувствовала его присутствие, его отсутствие, чувствовала его неверность, и это был только и единственно ее муж, и ничей больше. Какой абсурд — называть эти феномены побочными реакциями! Или воображать, что можно понять их природу, не прибегая к ощущениям и личности, к целостному строению личности и конституции каждого отдельного больного [Анамнестическая мощность леводопы является одним из самых примечательных ее эффектов, тех, которые (в их исходном, платоническом смысле) наиболее явно и отчетливо указывают на природу «пробуждения». Качество воспоминаний, индуцированных леводопой, абсолютно характеристично и очень поучительно. Воспоминания не являются потоком смутных образов прошлого или расчетливым воспроизведением в уме заученных фактов. Это внезапное, спонтанное и «непроизвольное» живое припоминание значительных моментов из личного прошлого, воспроизведенных с такими отчетливостью, конкретностью, непосредственностью и силой, что можно назвать его повторным переживанием или повторным бытием. // Характер живой памяти, где самость и мир, образ и аффект полностью и нераздельно слиты воедино, разительно отличается от характера механической или моторной памяти (буквальной регистрации «информации» или «данных» в том смысле, в каком этот термин применяют в отношении компьютеров). Внезапные явления личной памяти не имеют ничего общего с «мертвым» качеством повторного просмотра накопленной в мозге документации. Это явление переживается как интенсивное, подвижное повторное проживание прошлого, живые воспоминания (похожие на воспоминания клиента психоаналитика или живописца), в ходе которых человек «вспоминает» свою утраченную идентичность, свою цельность или забытое прошлое. Качество этих зафиксированных, схваченных моментов показывает нам качество самого опыта и напоминает (как это постоянно демонстрировал Пруст во время болезни), что наша память, наше «я», само наше существование состоит исключительно из собрания моментов: «Великая слабость, и в этом нет сомнения, заключается для человека в том, что его личность есть не что иное как собрание моментов. Но это и великая сила: все зависит от памяти, а наша память о моментах ничего не знает о том, что произошло после них. Тот момент, который она отметила и удержала, все еще длится, все еще живет и остается вместе с человеком, который запечатлен в нем» (Пруст, «Воспоминание о минувших вещах»).].

Мы не сможем понять природу таких реакций без обращения к личностной природе каждого пациента. Мы не сумеем постичь эту природу, не обратившись к природе мира: таким образом, нам придется понять (то, что когда-то знал каждый), что строение природы, да и всех природных явлений, исключительно сценично («Весь мир — театр…») и являет себя во всей своей красе при всяком удобном случае: «Пусть весь мир будет фальшивым и театральным, но пусть ты будешь единственно тем, что собой представляешь, и играй роль только самого себя. Вещи не могут выпрыгнуть из своей природы и не могут быть или не быть вопреки своей конституции». Об этом напомнил нам триста лет назад наш метафизический доктор сэр Томас Браун.