Читаем Про зло и бабло полностью

— Спрашивал, — я ответил машинально, потому что мозг мой кипел. Если бы Молчанов имел отношение к убийству Маринки, то ему представился бы еще один шанс доказать, что он всесилен. И что мне дешевле выйдет поджать хвост. В его ситуации трупом больше, трупом меньше… Все равно никто ничего не докажет, а заикнись я где, что людей убивают, дабы я не нарушал свои служебные обязанности, меня тут же примут за сумасшедшего. Лично я, приди ко мне на прием такой фрик, принял бы сразу и безоговорочно. Примут и тут же направят в институт психиатрии имени Сербского для выяснения моей адекватности. Поскольку выяснится, что здоров, меня преспокойно этапируют куда-нибудь в Мордовию, где и двигает идеи СОС мой начальник. Разница лишь в том, что он скоро вернется, а я не вернусь уже никогда.

— Так я еще раз спрошу. Быть может, денег платят маловато? Ну, давай, решим вопрос. Я формально делегирую тебе часть обязанностей и сообщу об этом Старостину. Тебе добавят. Я человек, я пойму. У меня у самого родители старые, их поддерживать нужно. Ребенок опять же болеет… Если разобраться, то добавлять нужно мне, а не тебе. Но я люблю тебя, Герман, ты тот малый, с каким можно делать большие дела. Плохо лишь то, что из-за твоих дурных привычек, — он полез в стол и вытащил какую-то кипу бумаг, я не видел какую, я смотрел ему в глаза, — приходится вечно натягивать твои поводья. Вот, смотри…

И он, словно в голодный год делясь хлебом, доверительно склонился ко мне и выложил на стол… конечно, фотографии. Сердце мое взвыло, потому что на них я ожидал увидеть себя, стоящего над телом Маринки. Свой оскал, трактовать который можно как ненависть к ней, да мало ли чего мог поймать объектив, когда меня накрыл амок!

Однако когда я разглядел, идентифицировал время и факты на этих фото, в глазах моих поплыли темные круги. Я посмотрел на Молчанова — лицо его от этих кругов казалось разукрашенным, как у шахтера…

Когда я доверчиво склонялся к голове начальника СБ, я ожидал увидеть вещи страшные, но мне и в голову не приходило, что от них земля уйдет у меня из-под ног…

— Признаюсь, Герман, я уже не знаю, как тебя оберегать. Ты ходишь по темной дороге, беззащитный, с одним портфелем… В Москве семнадцать убийств за сутки… Ну, плюс-минус одно-два. В столице девять миллионов плюс приезжие, кто же заметит в такой суете исчезновение одного? — он поморщился. — Кажется, это я тоже уже говорил. Но что еще мне сделать, чтобы мы наконец-то стали добрыми приятелями? На дружбу я уж и не рассчитываю…

Вчера он говорил, что меня ненавидит, и если бы не настойчивость Старостина, меня бы в СОС не было. Сегодня он уверяет в своих симпатиях, и из этого следует, что он прав. Молчанов действительно не знает, что со мной делать. Кажется, он исчерпал все средства. Остается только разящий меч, но слишком уж много на меня потрачено, чтобы прирезать, как Менялова, слишком много…

— Что нам делать с этими фотографиями? Поверь, я не могу сжечь их и карту памяти, не могу переодеться ламой и уйти в Тибет. Я должен работать здесь, для компании. Тем же должен заниматься и ты. Как ты думаешь, эти фотографии образумят тебя, или… Или, черт возьми, прости, что говорю об этом, после того, как говорил о дружбе, но — или тебя придется вразумить другим способом?

Кофе тут совершенно ни при чем. Причина того, что кровь прилила к голове и сердце сейчас стучит, как поршень, — фотографии. Я ожидал всего. Наверное, многое я смог бы вынести. Мог бы и дальше ходить по темному лесу с одним лишь портфелем в руке. Пока есть здоровье, портфель не хуже ножа. Есть ум, что тоже важно. Да мало ли чем я могу отбиться от Молчановых и им подобных?

— Леонидас, кофе остыл. Замени чашки, — услышал я рядом, и это помогло лучше любой таблетки. Кровь сошла вниз, мозг освободился от ее избытка и сердчишко заколотилось в привычном ритме. — Вам же было сказано: в течение шести последних месяцев каждый ваш шаг был под контролем СОС. Уже из этого следовало сделать вывод о том, что нужно быть предельно лояльным организации, которая знает столько ваших секретов, сколько неизвестно, пожалуй, вам самому. Что-то вы забываете за минованием надобности помнить, а компания не забывает ничего.

Лакей вошел снова с подносом, и тот снова дымил. Зайдя слева, он наклонился и поставил поднос на стол. Меня обдало ароматом цветочного лосьона после бритья, и я невольно повернул в сторону Леонидоса голову. И подумал о том, что, окажись он в другом месте в другое время, мог бы стать героем какого-нибудь сериального мыла. Но секунду спустя изменил свое мнение, потому что увидел плохо выбритый кадык.

Вряд ли такой чистоплотный снаружи и невнимательный к себе внутри молодой человек мог заинтересовать приемную комиссию ГИТИСА…

Немой Леонидас, виновато улыбаясь, чувствуя, видимо, свою лакейскую вину за то, что кофе остыл, суетливо расставлял блюдца и цокал по ним чашками.

Я сгреб со стола лежащее рядом с бумагами Молчанова шило и с размаху всадил его в бедро не подозревающего о таком коварстве Леонидоса.