Читаем Про тебя полностью

Пока опускаю в прорезь монету, пока укрепляю свечу в гнезде канделябра, мельтешение парижских дней расходится в стороны, оставляет меня.

Казалось бы, что толку зажигать свечу, молиться здесь, в этом закутке, когда совсем рядом беспрестанно входят–выходят сотни людей — возможно ли остаться наедине с Богом?

Не знаю. Меня как пригвоздило.

Игорь с его косичкой. Катя, оберегавшая меня от ливня под сломанным зонтом. Седенькая Тонечка. Отец Василий. Безумная Ольга. Георгий. Хриплоголосая Надя. Оба водителя — Коля и Вахтанг, Акын О'кеич… Все эти имена, лица, прихлынули, обступают… Светлана с её по–мальчишески стриженной матерью Зинаидой Николаевной.

Как странно! Только что я о них и думать не думал. Стремился в супермаркет, почему-то сказал таксисту — «Нотр Дам»…

Господи! Отец наш небесный, если можно, прости меня зато, что держал себя с этими людьми высокомерно! Прости за то, что не подал руку Игорю, всё равно, что не подать руки заблудившемуся слепцу. Осуждал каждое слово, каждый жест отца Василия. Старается в меру своей наивной доброты, как может… Страшное дело, Господи, опять не могу вспомнить имени человека, которому прилепил кличку «Акын О'кеич». Прости меня за него. Всех расставил по местам, всем дал оценку, всех осудил. Уехал. Не дал себе труда толком попробовать проникнуться молитвенной атмосферой экуменического центра. Слинял. Соблазнился возможностью пожить в Париже, «попользоваться Западом», как проницательно сказал брат Пьер…

Пока я болтаюсь здесь, они там трижды в день молятся, как могут, как умеют, их объединяет общая аура, общий свет. Какого опыта я лишился, может быть, невосполнимого… Жалкий соломенный подстаканник, заурядное знакомство с Ясминой — вот всё, что я приобрёл. Занимал чепухой свою душу, прости меня, Господи!

Свеча горит, оплывает. Капли воска, словно слезы, падают на подножие канделябра.

Катастрофа.

Господи, дай сил и мужества завтра, когда они приедут, подойти к отцу Василию, покаяться, попросить прощения у всех! Молю Тебя.

Покаянно, пасмурно на душе. Да и над островом Сите натянуло облачность, над всем Парижем. Выныриваю из водоворота туристов, кучкующихся возле Собора, пересекаю перекрёсток, сворачиваю к углу улицы, где рядом с кафе под пластиковым колпаком висит телефон.

Половина третьего. Наверное, пора звонить Эммануэлю и Ясмине. Хоть побуду среди настоящих парижан, а не среди эмигрантов. Закладываю в щель телефонную карточку, набираю номер.

Срабатывает автоответчик. Веселый, быстрый голос Ясмины передаёт сообщение. Для меня. На английском языке. А я не понимаю. Ничего не могу разобрать, кроме слов «пожалуйста» и «ждите».

Звоню ещё раз. Улавливаю название — «площадь Звезды».

Если я должен ждать на площади Звезды, то во сколько? И где именно? Чувствую себя жалким и навязчивым, как Валера Новицкий.

Раз их нет дома, раз я не понимаю сообщения, значит встреча не обязательна. Давно знаю — если что-то, что запланировал не происходит, то лишь потому, что этого не хочет Бог. Можно протестовать, рыпаться, вроде бы изменить веление судьбы, но добра всё равно не будет.

Начинает накрапывать дождь. Перехожу по мосту с острова на материк Парижа. Нарастает ощущение ненужности себя в чужом воскресном городе. У всех своя жизнь, все заняты своими делами.

У Ирины с Женечкой тоже свои заботы. Возвращаться к ним рано, да и неохота. Дождь несильный. Стеклянные тупорылые суда с туристами взад–вперёд проплывают по Сене.

Стою у мокрых перил моста. Один. Прежде чувствовал, что ты видишь меня, не выпускаешь из поля зрения. Сейчас этого чувства нет. Что случилось? Не оставляй меня, ладно?

…Вода в Сене тёмная. Когда-то читал в научном журнале, что в ней всегда есть холерные вибрионы. Начинают активизироваться в годы максимальной солнечной активности.

Тимур! Вот как его зовут, Акын О'кеича! А ещё есть пузатенький Вадим. Хитрован. Приспособил нумерологию как средство для знакомства с женским полом… Нина Алексеевна, мечтающая остаться здесь, в Париже… Чудачка! Нацепила все свои бусы–браслеты, везёт на обмен или продажу пасхальное яйцо. Смешные, несчастные люди. Интересно, что и Валера Новицкий, и преуспевший в Канаде Борис Раппопорт тоже несчастны, каждый по–своему.

Да и мне, рабу Божьему, похвастаться нечем.

…К восьми вечера пешком, прошагав половину Парижа, я возвращаюсь на Буа де Булонь. За это время дождь прекратился.

Ирина с порога прямо-таки набрасывается на меня:

— Что там у вас в Москве? Смотрела ТУ. Какой-то ужас между Ельциным, демократами и Верховным Советом. Как вы думаете, что теперь будет?

— Не знаю. Можно я приму душ и чуть отдохну?

— Ох, извините, на вас лица нет. Конечно! Мы с Женькой с утра стирали, там все завешано, сохнет. Сейчас уберу.

— Не надо, позже. Где Женя?

— Помогала, училась управлять стиральной машиной, набегалась, наскакалась. Спит. Сейчас — ужинать. Потом, как обещала, поедем. Покажу ночной Париж.

Трудно стараться не думать о вечных сварах между людьми, насилующими твою родину. Кажется, вся история России — цепь дрязг, заговоров и переворотов.