Читаем Про/чтение полностью

Розанов пишет о Боге, что он его вечная радость и печаль, не относящаяся ни к чему конкретно. Бог Розанова – это связь, соединяющая его с миром. Благодаря общению со странным «своим Богом» Розанов любит человека, восхищается им или сочувствует ему, и никогда ему не приходит в голову требовать чего-то от человека, судить его. Бремя жизни, доставшееся людям, в глазах Розанова так велико, жизненные несчастья, подстерегающие нас, смерть близких настолько угнетают, что все мысли писателя направлены на то, чтобы людям было лучше, чтобы они меньше страдали здесь, на земле, и он не верит в сурового, карающего Бога, подстерегающего, как охотник, свою добычу – человека. Для Мориака розановское отношение к Богу было бы кощунственным, аморальным и пассивным; не менее кощунственен для Розанова образ жестокого Бога, требующего от нас такого самопожертвования, ревнующего даже к малому дорогому нам стебельку.

Мориак предостерегает нас как от греха от радостей, не относящихся ни к чему конкретно: «Счастье у нас иногда не имеет причины, – пишет он, – вьюнок, не знающий, за что зацепиться и цепляющийся за что попало. Ничто не отстоит дальше от мира во Христе. Это даже противно ему, потому что и самое худшее может служить ему[вьюну] опорой». Человека, предающегося бездумному блаженству в солнечных лучах, на пахучей мягкой весенней траве, Мориак сравнивает с собакой, греющейся на солнце, а мгновение такого счастья может грозить нам[по его мнению] лишением вечной жизни. «…У нас все источники физической радости навсегда отравлены».

Говоря о моментах благодати, о предчувствии вечного блаженства, единства с Богом, о хрупкости этого невыразимого счастья, о том огоньке, который заслоняется обеими руками и может погаснуть от малейшего дыхания, Мориак пишет об ужасе, охватывающем душу при каждой необходимости столкновения с миром, потому что всякий раз на кону наше сокровище, и «напрасно человек бережет свои уста и уши», его окружают души, погрязшие в грехе и даже молча распространяющие запах смерти и заразу.

Читая «Souffrances», мы чувствуем, что это не только символ веры; на всем, что пишет Мориак, лежит такая печать правды, личного опыта, что эти слова воспринимаются как выражение подлинного религиозного переживания.

Страх перед человеком связан у Мориака именно с переживаниями религиозного свойства. Они у него сочетаются с порывами недоверия к каждому.

Мориаку, с его исключительным психологическим чутьем, в вечной борьбе с собой и другими грозит полная потеря веры в человека – кощунство над человеком, – и его мрачная, окрашенная янсенизмом религиозность толкает его именно в эту сторону.

И в то же время сколько любви в суровых, жестоких книгах Мориака, с какой любовью он всматривается в лицо отравительницы Терезы Дескейру, с какой болью пишет о Ноэми, отданной ксендзом замуж за мерзкого Жана Пелуейо. Некоторые места у Мориака, например репортаж из суда над женщиной, убившей своего любовника в «Affaire Favre-Bulle»[269], навсегда остаются в памяти читателя как уникальный пример сочувствия человека к человеку. Вчитываясь в Мориака внимательно, мы видим, что на дне его сурового презрения к людям, на дне слов, как острый скальпель обнажающих их слабость и грешность, все еще кроется любовь, но любовь мужская, страстная, требовательная. Жуткий страх за человеческие души, постоянная память о том, что много званых, но мало избранных, не оставляют его никогда, и не только страх вечной гибели, но и вид потерянных душ вокруг придает книгам Мориака трагический тон, сближает его, объединяет в главном с Паскалем. Мориака преследуют лица «с ужасным сходством», которое им придает грех, faces prostituées[270], которые раньше все были ясными, чистыми детскими личиками.

Но даже его сердце не выдерживает – сердце Мориака-инквизитора, преследующего повсюду грех и погибель, не дающего никому ни минуты передышки, даже в любви к солнечным лучам видящего предательство Христа. Даже у Мориака, обладающего редким для современных писателей чувством земли, солнца, престранным чувством красоты страсти, физической любви, бывают периоды, когда он сомневается в религии, которая – как он считает – «убивает природу». И тогда мы вдруг у него находим места – словно сдерживаемые слезы смертельно уставшего человека, которого с невероятной силой тянет к другой религии, к другому полюсу, к религии солнца и земли, религии божественной и плодородной природы, свободной, не зажатой в тиски морали.