Читаем Про/чтение полностью

– звезды, прекрасные мои звезды – (Там же)

Я не знаю ни одного писателя, который бы так чувственно, ярко, сочно и звучно выпевал русский язык, вырастая ритмом, словом из московской, допетровской эпохи, гораздо более ранней, чем «слишком немецкая» эпоха Карамзина и «слишком французская» Пушкина.

Не зря Алексей Толстой, автор «Петра I», говорил мне в Ташкенте, что Ремизову он как писатель обязан всем. Только в тяжелой, парчовой исторической прозе романа Толстого я не нашел ремизовских звезд, ни следа мимолетной легкости, пронизывающей произведения Ремизова.

Его прозу надо читать вслух, настолько важна в ней материя слова и ритм предложений. Достаточно даже немного погрузиться в этот мир, чтобы ощутить звуковое убожество собственной речи, случайность, недоработанность, опрощение гладкими, стершимися, тысячу раз бессмысленно повторенными оборотами.

Ремизов – первый формалист в списке писателей-еретиков под анафемой Жданова. Этот первооткрыватель неповторимых фраз и гармоний – формалист? Да я не встретил в его прозе еще ни одного слова, где самое неожиданное предложение, ритм или слово не были бы необходимыми, набухшими внутренним смыслом, который в одном этом слове, в единственном этом сочетании может взорваться. Если считать формализмом произвольную шлифовку и не связанную со смыслом языковую игру, то Ремизов наименее формалистичен из всех известных мне писателей.

Петербургский период от Пушкина до Блока был, в сущности, единственным русским миром, к которому я до сих пор имел непосредственный доступ. Сегодня, после того как я старался вчитаться в Ремизова, я открываю для себя новое обличье России, о котором знал так мало и извне, обличье во стократ более русское. Этот мир, пугающий – порой такой от меня далекий, такой чуждый в страсти жизни, каждой жизни, и даже в своем милосердии и доброте, которые словно сосуществуют болезненно, но совершенно естественно с удушливым миром жестокости, зла, крови и унижения, – что я то и дело откладываю книги Ремизова, не в силах их читать. Я не в силах вынести, что меня подбрасывает на каждой странице, как в мчащемся вагончике не ярмарочной, а какой-то огромной, построенной между небом и землей montagne russe. Гений Ремизова заставляет меня не только узнать этот мир, но и каким-то образом почтить его и даже полюбить.

Москва и великорусская провинция – вот мир Ремизова. Его язык, как и странный почерк, – вовсе не стилизация XVII века. Дух того столетия воскрешен, но вместе с тем и осовременен. Он растет не из подражательства, а из существа самого Ремизова, не только из прекрасного знания того мира, чувства русского слова, но и из внутренней связи через кровь, через московское детство, непрерванную традицию и граничащую с чародейством память веков.