В своей предсмертной речи Достоевский утверждал, что во всем мире только русский способен быть всечеловеком (чем расписался в своей крайне националистической установке). Милош, когда пишет о поляках, приходит к прямо противоположному выводу, что поляк не может быть, как это называл Норвид, «вечным человеком», а если бы такой и нашелся, то польское общество его выплюнет. Но давайте будем последовательными – этому обществу пришлось бы тогда выплюнуть целый ряд писателей и мыслителей, даже если не углубляться далеко в прошлое, а начать с Норвида, Бжозовского и вплоть до Станислава Винценца и скольких других.

Действительно ли тип поляка и, как его называл Достоевский, всечеловека несовместимы? Или поляк, «одержимый Польшей», хочет сохранить «отвагу старых польских поколений»[429], обречен сегодня быть сведенным к национализму «наконец национально однородной» Польши? И только в этом национализме черпать силы? Какой же обрубок остался от образца польской интеллигенции с легкой руки Милоша.

Космополит родом из Украины

Стемповский и Польша. Об этом можно говорить не иначе как с большой осторожностью, потому что в Стемповском не было ни капли эксгибиционизма.

Этим стихотворением Каспровича можно было бы так же выразить и отношение Стемповского к «дорогому слову Отчизна».

Я помню мою первую послевоенную встречу со Стемповским в Швейцарии на рубеже 1945–1946 годов и вторую, в отеле Ламбер в Париже. Я не смог бы повторить ничего, что он мне тогда говорил. Осталось лишь одно твердое и незабываемое воспоминание: как глубоко его ранило поражение Польши. Как раз в тот период он написал свой шедевр: «Дневник путешествия в Австрию и Германию».

Стемповский писал: «Словацкий слышал, как „ручьи стараются струиться тише[430]“, и через всю свою жизнь в эмиграции пронес память о берегах Иквы („дыхание ее вод едва слышно среди шелеста камышей“)». Только слепой не увидит в этих прекраснейших страницах признание в тоске по его, Стемповского, родине, по Речи Посполитой. Что такое весь этот текст, как не признание в любви к утраченной великой многонациональной родине?

Я живо помню еще одну из наших последних встреч в Швейцарии, в Берне, у его самых близких друзей, в доме, ставшем для него родным. Хозяйка, пианистка, в моем присутствии начала играть Большую Фантазию op. 49[431] Шопена. Ежи долго слушал и вдруг вскочил со слезами на глазах: «Слушай, слушай, как она чувствует этот ритм… польский ритм».

В Ежи были, возможно, больше, чем в ком-либо из близких мне людей, целые обширные пласты умолчаний и стыдливостей.

Следует ли вычеркнуть этого космополита родом из Украины из образцов польской интеллигенции?

Разве заточить поляков в мире утилитарного национализма не значит обречь нас на то, чтобы мы перестали быть собой? Для этого придется не только «стереть резинкой» пару последних исторических фактов, но и перечеркнуть всю нашу традицию Речи Посполитой Двух Народов, чистейшим выразителем которой был Ежи Стемповский.

Или это еще одна требующая ответа провокация, на этот раз не Сталиньского, а Милоша?

* * *

Среди записей Симоны Вейль в «Pesanteur et grâce»[432] есть одна коротенькая, к которой я каждый раз возвращаюсь с одним и тем же чувством удивления: «Не забывать, что в определенные моменты моих головных болей, когда кризис усиливался, я страстно желала причинить боль кому-нибудь другому, ударив его в лоб, в то же самое место».

1972

Станислав Винценц

«А кто оторвался от совести истории, тот дичает на своем далеком острове…»[433]