Читаем Призвание полностью

— Неволить не стану, — тоже, как можно спокойнее, ответил учитель, хотя внутри у него все клокотало.

К столу быстро подошел необычайно возбужденный Виктор Долгополов. До этого он упорно отказывался от какой бы то ни было роли в пьесе: «Да ну, что вы! Какой я артист? Никогда не играл. И не просите — не смогу». Услышав отказ Балашова, Виктор, словно бросаясь с вышки в воду, выкрикнул, с возмущением глядя на Бориса:

— Так ты к школе относишься! Я сыграю! — Он протянул руку к листам роли, лежавшим на столе.

— Желаю успеха, — прищурил глаза Балашов и невозмутимо удалился из класса.

* * *

В этот же день, после уроков, девятые и десятые классы вышли на работу в пришкольный сад. Разбившись на бригады, вскапывали землю под длинными рядами яблонь, рыли ямки для новых деревьев.

Дул холодный ветер, гнал по небу свинцовые тучи; где-то на соседнем дворе билось о крышу сорванное железо, но разгоряченные работой юноши ничего этого не замечали.

— Профессор, как вы себя чувствуете? — громко осведомился Костя у Виктора Долгополова. Он уже сбросил куртку, сбил на затылок фуражку и яростно нажимал подошвой на лопату.

Костя был бригадиром и считал своим долгом «поднимать рабочий дух», хотя в этом не было ровно никакой надобности.

— Tres bien[2] — с шутливой важностью ответил Виктор, рукавом стирая пот со лба, — а насколько успешно вгрызается в землю наш гроссмейстер?

Гроссмейстером звали в школе шахматиста Сему.

Янович только что выкопал ямку и засеменил дальше. Услышав вопрос Виктора, он остановился, крикнул ломким голосом;

— Это легче, чем заучивать французские слова!

Балашова здесь не было. Он притворился больным.

Сергей Иванович, видя, что его класс кончает работу, сказал, как о деле, само собой разумеющемся:

— Нам придется еще задержаться, выполнить норму заболевшего Балашова.

Ребята помялись. Все знали, что Балашов ничем не болен.

— Ну, что же, братцы, — первым сказал Костя, — попотеем за бедного болящего Боричку…

…На следующий день в перемену Борис подошел в зале к Сергею Ивановичу.

— Извините за беспокойство, — начал он. Кремлев смотрел выжидающе. — Я убежденный противник благотворительности и сегодня после уроков сам сделаю свою часть работы в саду, не потому, что вы меня перевоспитали, а просто мне это самому надо… чтобы не одолжаться.

Балашов спокойно выдержал взгляд учителя и пошел дальше.

«Ну, что же, — решил Сергей Иванович, — если можно сыграть на твоем самолюбии, мы сыграем на нем».

Кремлев направился в учительскую.

«Коллективу ты подчинишься, — продолжал он думать, — или будет худо тебе же самому. А для меня важнее всех „побед“ над тобой то, что в девятом классе „А“ появились первые ростки заботы обо всей школе, что Костя после уроков забегает в седьмой „Б“ посмотреть, убрали ли там, расспросить, как прошли уроки, а Виктор помогает Серафиме Михайловне. Это поважнее развенчания твоих фокусов…»

* * *

После первых безуспешных столкновений с классным руководителем Балашов решил избрать иную форму сопротивления — оскорбительное безразличие ко всему, что делалось в классе. Но Сергей Иванович и здесь разглядел за внешней, кажущейся пассивностью — страстное мальчишеское желание «не поддаться», не потерять своей «независимости», «перебороть».

Пришлось сначала отколоть от Балашова последних его «соратников», превратить Бориса в одиночку, чтобы впоследствии присоединить его к коллективу. Сергей Иванович был убежден, что «педагогические взрывы» вовсе не обязательны для обуздания строптивых. В характере может происходить просто количественное накопление, приводящее к новому качеству.

Кремлев делал вид, что Борис Балашов для него безразличен, и хотя не говорил об этом, но Борис должен был думать, и действительно думал: «Он считает меня пустым человеком, ждал большего и полагает, что ошибся».

А тут еще Сергею Ивановичу пришел на помощь случай — прислала письмо тетка Балашова. Она до этого заходила как-то в школу, знакомилась с Кремлевым, и у него уже тогда сложилось впечатление, что женщина эта искренне переживает неудачи в семье Балашовых.

«Борис держит себя дома, как барчук, — писала она. — Третирует мою сестру — „ты для меня не авторитет“, но снисходительно принимает ее неумеренные заботы. Отец Бориса занят работой и сыном не интересуется. Надо решительно вмешаться, иначе вырастим тунеядца и хама».

Действительно, следовало что-то предпринимать. Прочитать в классе это письмо? Нельзя. От Балашова все надолго отшатнутся, а это не входило в планы воспитателя. Да и болезненное самолюбие Бориса могло привести к полной отчужденности, при которой возврат в коллектив невозможен.

Но почему он, классный руководитель, должен так много думать об одном эгоисте? Не правильнее ли, как это сделал Борис Петрович, показать Балашову свое «неуважение», подчеркнуть, что превыше всего для него, воспитателя, интересы коллектива?

Вызвав Балашова, Кремлев протянул ему полученное письмо.

— Прочитайте, — с неприязнью сказал он.

Юноша пробежал письмо глазами и побагровел, но пытался скрыть смущение неестественной усмешкой:

— Тетушкины страхи…