– Малая бегает, дочка. Но я с ее мамашей в контрах, за километр обхожу. Я че, отстрелялся и снова перезарядил, верно грю? Верно…

Глеб панибратски хлопнул друга юности по плечу.

«Хоть бы ты сдымил быстрей», – подумал Олег, косясь на мемориал.

– Слыхал, Артурка опять лес валить поехал?

Артур был младшим в их компании. Тюрьма светила ему прожекторным лучом с отрочества.

– Нет. За кражу?

– Ну не за хакерство же, – загоготал Глеб. – А Мотя помер.

– Мотя? – ахнул Олег.

С Мотей, Санькой Моторевичем, они ходили в один садик, были одноклассниками и одногруппниками в училище.

– Да, зимой. У него ж язва. Мамка в больничку положила, а он «боярышника» напился и крякнул.

– Блин…

– С икрой! И Кузя помер.

– Как? Он вроде в Питере программистом работал.

– Херамистом, – Глеб харкнул в пыль, – воровал он. На метадон присел, а с метадона хер спрыгнешь. Ну и…

Глеб нарисовал в воздухе петлю.

– Повесился?

– Как Есенин. «И журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком». В Питере его кремировали, а то сюда дорого труп везти. Да и кому он всрался – дохлый Кузя?

Глеб засмеялся. С таким звуком в банке из-под кофе гремят шурупы и гвозди.

«Господи, – ужаснулся Олег, – ему же тридцать два всего».

Смех перешел в кашель.

– Так ты пока здесь? – спросил Глеб, поборов приступ.

– Да.

– У меня дела щас, – будто Олег его держал! – но надо же по-людски посидеть.

– Надо…

– Вери вэл, вери гуд. Тогда одолжи мне сотню, я отдам. Ага…

Купюра исчезла в недрах спортивных штанов.

– Не прощаемся!

Глеб двинулся к рынку чужой развязной походкой, через десять метров остановился и крикнул излишне громко:

– А че сестра твоя? Нет новостей?

Олег солгал, что нет.

Подождал, пока Глеб сгинет в клубах дорожной пыли, и поднялся к Вечному огню. То ли фанта, то ли встреча со старым знакомым вызвала изжогу. Пламя плясало в гранитном кольце. Гвоздики свидетельствовали о том, что в Свяжено чтят память победителей.

Абстрактные герои войны взирали на Олега. Что бы они сказали про своих потомков? Про рецидивиста Артура, Мотю, Кузю, про Глеба?

«Будто я лучше», – угрюмо подумал Олег, вставая напротив Мэри Поппинс. Именно так и никак иначе называла Влада бронзовую санитарку.

«Почему – Поппинс? – удивлялся брат. – Она же медсестра, а не няня».

«Потому что красивая!» – заявляла малявка. На Девятое мая, минуя коленопреклоненного воина, несла цветы к ногам санитарки. Что, как шутил отец, «затхло попахивало феминизмом».

Маршируя, медсестричка на барельефе подняла правую ногу да так и застыла навеки. Одухотворенный взор. Сумка с крестом, в которой ничего не спрячешь – намертво скреплены швы.

Олег провел рукой по барельефу. Цельная композиция. Никаких зазубрин между фигурой и стеной.

Слишком поздно.

Надписи смыты. Мосты сожжены.

Он опустился на корточки, ощупывая ноги санитарки как коп, обыскивающий подозреваемого. Прохожие приняли бы Олега за сумасшедшего, но от свидетелей его маскировал воин у огня.

Ступня Мэри Поппинс зависала над гранитной плитой на пять сантиметров. Нога была полой – пальцы скользнули в выемку, прошли по бронзовому ободку.

От усердия Олег высунул язык. Мизинец зацепил что-то гладкое и округлое, предмет, ждавший в барельефе целое десятилетие.

«Есть!» – возликовал Олег.

Влада предусмотрела, что он мог задержаться, и перестраховалась. Второе задание было начертано лаком для ногтей на внутренней стороне розового браслета, простенькой безделушки, которую он прижал к губам как величайшее сокровище.

Всего две буквы. Плюс три цифры.

ТО 118.

Было кое-что еще. Сам браслет. Олег отлично его помнил. Он видел браслет за три дня до исчезновения сестры. А значит, и игру Влада устраивала в этом временном промежутке.

«Вот это да…»

Олег, уткнувшийся лбом в нагретый солнцем барельеф, подумал: «Она исчезла, оставляя мне подсказки. В конце цепи будет место, где Влада пропала».

6. Голос

В учительской средней школы Свяжено циркулировали слухи о нетрадиционной ориентации Михаила Петровича Веретенникова. Холостой, трезвенник, по бабам не шастает. А ведь не дряхлый – каких-то шестьдесят. Иной бы в его возрасте подженился давно. Вон сколько вдовствующих учительниц, а он, книжный червь, ни себе, ни людям, в макулатуру закопается – и рад.

– Точно, из этих, – говорила завуч полушепотом.

Но Веретенников не был геем. И ночью, под шум ветра, клонящего к земле деревья, под дребезжание водосточных труб, ему снилась девочка, с которой он обручился на третьем курсе. Они гуляли по парку, как в тот единственный раз, когда Наташа приезжала в Свяжено, чтобы познакомиться с мамой жениха. Несостоявшаяся свекровь медово улыбалась молодым, но, проводив Наташу, заявила:

– Не позволю, чтоб ты себе жизнь исковеркал. Ты ее видел? Она же шалава, сынок.

– С чего ты…

– Да на морде ее смазливой начертано. Шалава и плебейка. Через мой труп, сынок.

Труп мамы сгнил в гробу до белых костей, а Веретенников, разорвавший помолвку с Наташей, постаревший, одинокий Веретенников бормотал в пустой квартире:

– Пойдем, ты меня поцелуешь. Пойдем, Наточка, меня сто лет никто не целовал.