Вот тут я влюбилась в Бобби Кеннеди. Я подозреваю, милый Гарри, что рассказываю тебе все это не для того, чтобы избежать встречи с чудесной первой страницей твоего письма, а чтобы попытаться объяснить, что, почувствовав любовь к Бобби и тем самым открыв себя состраданию, я приблизилась к тебе. Есть у меня предчувствие относительно нас. Не знаю, как это будет и в каком году — я даже не надеюсь, что это случится слишком скоро, ибо признаюсь: мной владеет страх, близкий к ужасу. Зная наши скромные запасы мудрости и сил для страдания, боюсь, что наша боль, когда она придет, будет всеохватной. Но в одном могу признаться: я больше не люблю Хью. То есть я люблю его, я его чрезвычайно уважаю, и многие мои физические рефлексы, назовем это так, с ним связаны. Они откликаются на его зов. Он владеет моим телом больше, чем я того хочу или желаю. Но он мне больше не нравится. Он питает такое презрение к мертвому Кеннеди и к живому, что я решила подвести черту. Я больше не сочувствую ему в том, что у него было такое жуткое детство. Я сижу в темнице, где находятся все несчастные жены, — мой брак оказался половинчатым. Я стала одной из легиона женщин с половинчатым браком.

Так что я думаю, наш день настанет. Надо подождать, будь терпелив — нам нельзя сделать ни единого ложного шага. Иначе мне будет слишком страшно за тебя, за себя и за Кристофера. Но я живу с первой страницей твоего письма, и, возможно, время для нас наступит. Возможно, наступит наше время. Я никогда этого до сих пор не говорила. А сейчас говорю. Я люблю тебя. Люблю со всеми твоими недостатками — не такие уж они у тебя серьезные, нескладеныш.

Целую,

Послесловие

Вашингтон — Рим

[1964–1965]

1

Слово «терпение» оказалось правильным. Мой роман с Киттредж начался только через шесть лет, да и то в течение нескольких лет мы встречались лишь раз в неделю, а иногда, учитывая требования конспирации, раз в месяц, пока Хью с Кристофером не попали в аварию и нас не обвенчала трагедия. Но все это было еще впереди. А пока я долгое время жил под влиянием шока от убийства Джека Кеннеди — это чувствовалось даже в воздухе, которым я дышал в Лэнгли, лишь время наконец уменьшило ощущение катастрофы, и она отошла в область истории и перешептывания в коридорах; теперь это стало просто фактом, еще одной зарубкой вины в нашей жизни.

Проститутка же не уставал заниматься преувеличениями. Он знал, что во многих мечтах, питаемых в управлении, появилось семя обреченности, и увековечил трагический день. Я не раз слышал его монолог по этому поводу, обращенный всегда к разным и специально подобранным слушателям.

— В ту незабываемую пятницу двадцать второго ноября шестьдесят третьего года, — так начинал обычно Проститутка, — все мы собрались в конференц-зале директора на седьмом этаже для совещания на высшем уровне, — все: сатрапы, мандарины, лорды, падишахи, магараджи, великие моголы, царь-рыбы — словом, все. Мы сели в зале. Единственный раз за все эти годы я видел, чтобы столько блестящих, амбициозных, изобретательных людей просто сидели молча. Наконец Маккоун произнес: «Кто такой этот Освальд?» И наступила тишина — как во время игр на мировое первенство. Такая тишина наступает, когда команда гостей выиграла пять очков за первый период.