Читаем Привет, Афиноген полностью

— Кабы один штакетник!.. Смородиновый куст обломали. Молоденькую вишенку с корнем из земли выдрали, Это же надо какую охоту иметь, да и силу немалую. Которое растение в земле укоренилось — оно так просто злодею не поддается… Зачем все это, я думаю? Какая от этого хулигану польза, если он дерево изувечил и загубил? И отваги тут не надо особенной. Так — дикость, варварство и более ничего. Мы тоже молодыми бывали, и дрались, и петухами перед девчатами выхвалялись. Бывало, помню. Но все же разум сохраняли и до состояния диких зверей, а точнее, кабанов, которые носом под живые корни подкоп ведут, — нет, не опускались… Ко мне тут давеча заходил человек один, поэт товарищ Волобдевский. Он желает про все эти безобразия и кабаньи выходки поэму сочинять. Считает, что его поэма внесет вклад в общую пропаганду защиты невинной природы. Я уж теперь и не верю. Навряд ли ночные тати и пещерные жители станут поэму читать. Навряд ли.

— Если Марк поэму шлепнет, ее вообще никто читать не будет, — уверил его Афиноген.

— Ты что же, знаешь его хорошо?

— Знаю. И Наташа знает. Наташа, будут читать поэму Марка Волобдевского?

— Нет, дядя Петр, никто не будет.

— Что же он, плохо напишет?

— Халтурщик он, Петр Иннокентьевич.

Верховодов огорчился, присел рядом на ступеньку. Так они рядышком и сидели в холодке: посередине страдающий Афиноген, по бокам заботливая Наташа Гарова и огорченный Верховодов.

— Я и то засомневался. Больно уж он безудержно наливку глушит. Как–то даже торопливо и будто в забвении. Что же делать? Ума не приложу… Ни войны, ни разрухи нет. Отчего же и откуда они такие вылупляются, просто–таки звереныши некоторым образом? — На лице его отразилось беспомощное старческое смятение. — Призадумаешься и действительно согласишься с Карнауховым. Пороть надо публично на площади, он предлагает. Смех, конечно, но что делать–то. Что делать?

— Карнаухов предлагает на площади пороть?

— Николай Егорович? Да! Достойный всяческого уважения человек. Но молодой еще, горячий. Пороть, говорит, на площади. А ведь это самосуд — порка. Я не могу самосуд поощрять.

— Никакой не самосуд, — возразил Афиноген. — Требование момента.

— Ты, выходит, поддерживаешь Карнаухова?

— Точнее сказать, я им восхищаюсь. Своей собственной платформы пока не имею.

— В том и беда, Гена, что такие, как ты, умные, сильные — держатся в стороне в качестве этаких попутчиков–наблюдателей. Уж известно про нас — все ждем, чтобы жареный петух клюнул.

— Зато когда клюнет — нам удержу нет никакого, — несколько приободрил старика Афиноген. — Тогда уж русский человек стенку лбом прошибает.

— Прошибает, — согласился Петр Иннокентьевич. — Да что толку. Ни стенки, ни головы… Вы, девушка, разумеется, тоже находитесь в числе пассивных наблюдателей творящихся бесчинств?

— Я не очень понимаю, каких бесчинств?

Афиноген толкнул невесту в бок локтем, но было поздно. Великое горе сомкнуло уста беззаветного защитника природы. Меленько, по–козлиному тряс он головой, опуская ее все ниже и ниже. О чем думал он? Верховодов, отрешившись от идущего дня, задумался о том, что дело, которому он отдавал последние убывающие силы, видимо, находится в упадке и никому не нужно. В этом он убеждался на каждом шагу. Повсюду его доброжелательно выслушивали, сочувствовали его убеждениям, обнадеживали, но даже те, от кого многое зависело — ученые, представители власти — в конце концов начинали поглядывать на него с нетерпением и вежливым неудовольствием, как на человека, который, погрузившись в стариковские разглагольствования, отрывает их от многих более насущных вопросов. Ему было удивительно, как люди, наделенные полномочиями, образованные, не понимают, что нет и не может быть вопроса более важного и неотложного, чем сохранение и продление жизни природы в том порядке и в той красоте, в какой она сохранялась испокон веку. Как могли они не чувствовать, что пренебрежение к природе не просто немилосердный акт, а удавка, которую люди сами накинули себе на шею и сами с каждым днем затягивают все туже и туже. Недалек и виден тот день, когда эта удавка в буквальном смысле перетянет горло, и человеку нечем станет дышать. Не понимали?.. В том–то и ужас, что понимали, и ничего не делали. Так же нерадивый и ленивый хозяин откладывает со дня на день ремонт квартиры, пока грязь и плесень не разъедят стены и изо всех щелей не хлынут в гости к жильцам полчища тараканов, клопов и всяческой мрази, у которой и названия–то нет никакого… Что может сделать он один, старик, собирающийся вскоре покинуть этот мир? Зачем все его хлопоты, если такая вот свежая цветущая девушка, прекрасная, как сама природа, оказывается даже не знает, о чем идет речь.

Афиноген с Наташей так и оставили старика сидящим под памятником. Его согнувшаяся в каком–то нелепом поклоне фигура была, конечно, более выразительна и символична, чем каменный круглоголовый спортсмен над ним.

— Что я такого ему сказала! — Наташа чуть не плакала от огорчения и оттого, что сейчас Афиноген подумает про нее, какая она пустая и бесчувственная.