– У нас и водочка случалась.

– Ну да, вы же аристократия.

– Какая к черту аристократия. Просто с вертолетчиками дружили, вот они и подвозили при случае. Скажи мне лучше, Петро, что ты с Григорием делать собираешься?

Вышеупомянутого Григория Борисовича мы вчера побрали, что называется, тепленьким. Он сидел в своем навороченном кабинете весь в слезах и соплях, любуясь валяющейся на столе «Береттой». Хотел, видать, застрелиться, да пороху не хватило. Убежать у него тоже не получилось. Нагло, как пьяный по бане, разгуливающий по «локалке» «Русской стали» чудо-специалист Ефим Копиевкер обнаружил в ее недрах режим «Апокалипсис» (судя по крутости названия, изобретение лично Вайсфельда Г.Б.), предусматривающий отключение всех видов связи в фирме, в том числе – мобильной, а также действие охраны по схеме «приходящих гнать на хрен, выходящих – не выпускать». Исключение делалось только для самого Крупина П.Н. и сопровождающих его лиц. Ввести или отменить этот самый «Апокалипсис» имело право первое лицо компании, а также начальник службы ее безопасности и только по секретному паролю. Тоже мне, задачка для Фимы. После запуска режима он сменил кодовое слово, и заговорщик Гриша оказался наколотым на собственные вилы.

Еще раньше я сдал олигарху проказника Толмачева. Мы объехали территорию «Сталеваров» с северо-востока и остановились напротив хозяйственного блока. Забор здесь был несколько пониже. Нас уже ждали. Геша Садко задумчиво покуривал, присев на радиатор своего «Бьюика». В лихие девяностые эта машина пользовалась доброй славой среди «конкретных пацанов», главным образом, благодаря своему багажнику. Он настолько вместителен, что в нем при необходимости можно легко вывезти для приватной беседы всех работников небольшой фирмы. Вместе с охраной.

Геша поздоровался со мной за руку и степенно кивнул вышедшему из машины Крупину.

– Где? – полюбопытствовал я.

– Там он, шнырь бздливый, – указывая пальцем себе за спину, ответил он. – Куда ж ему деться?

Геша вырос в славном городе Александрове, известном своими стойкими уголовными традициями и специфическим контингентом. Блатная феня в нем, по отзывам очевидцев, является официально признанным вторым государственным языком после русского, а иногда – вместо. Вот порой и прорывались у него интересные словечки в память о счастливом детстве...

– Открывай!

– Это мы мигом. Вылазь, босота, – и извлек за шиворот Пашу. Тот выглядел очень испуганным и немного помятым.

– А это кто? – поинтересовался я, углядев торчащую из багажника пару ног в пижонских черных туфлях.

– С ним лез, – пояснил Геша. – Напал на меня, приемчики применять начал, пенек обоссаный. Что с ним делать, кстати?

– Ты кто, лишенец? – полюбопытствовал я, сдирая клейкую ленту с его рта.

– Я? Я, это, в охране, – от парня за километр несло конским потом.

– Сколько пообещали?

– Пять тысяч...

– Вали отсюда, вонючка, – не успел я освободить этого героя от остатков клейкой ленты, как тот всхрапнул и понесся прочь по дороге, дробно стуча копытами.

– Что с Гришкой? Да ничего особенного. Я его еще вчера к папе отправил. Пусть пока там побудет.

– А потом?

– Что потом? Жить, по крайней мере, останется. На ренту. Скромную ренту, – добавил он. – Понимаешь, я Борику слово дал.

– Тогда все ясно.

– А если ясно, наливай, и давай кое-что обсудим.

Глава 41

Старенькая, но ухоженная «хрущевка», одна из немногих еще не угодивших под снос на юго-востоке столицы. Крошечный дворик с несколькими чахлыми деревцами и детской площадкой, теснимой металлическими «ракушками» гаражей. Изнемогающий от навалившегося, подобно снежной лавине, утреннего похмелья, небритый и опухший персонаж на скамеечке у подъезда. Жара.

Обливаясь потом, я просочился между гаражами и вошел в подъезд. Тяжело дыша, поднялся на последний этаж, позвонил в дверь (длинный звонок, два коротких, длинный) и терпеливо дождался, когда меня как следует рассмотрят в телескопический глазок. Наконец дверь открылась.

– Доброе утро, – вежливо поприветствовал меня паренек самого простецкого вида, Николай, если у меня еще не напрочь отшибло память. Три дня назад в гостевом доме «Сталеваров» Юра называл его «Четырнадцатым».

– Доброе, – без особой уверенности согласился я.

– Проходите.

Я вошел в обставленную со спартанской простотой прихожую: старенький холодильник «ЗиЛ-Москва» в углу, вешалка на стене и полка для обуви на полу.

– Здравствуйте, – на пороге кухни появилась девушка, почти на голову выше своего напарника, узкобедрая и широкоплечая, очень напоминающая статью многочисленные статуи в парках эпохи моей нежной юности. Для полного сходства не хватало только весла. Хотя в ее заложенной за спину правой руке явно скрывалось кое-что поубойнее.

Я молча кивнул, героически преодолевая тупую боль в затылке.

– Свои, – успокоил напарницу Коля, и она сразу же вернулась назад, на кухню.

– Чай, кофе? – донеслось оттуда.

«Пива, если не жалко», – промелькнуло в моей удивительно пустой поутру голове. «Бутылок пять, холодненького. А потом постелите мне на антресолях и забудьте там на сутки...»