Читаем Приснись полностью

Женя увела меня за собой, я так и не увидел, как этот мерзкий Анатолий Павлович рвет остатки своих волос. А может, выдирает чужие. Плевать! Хотя это позабавило бы…

Но во мне бурлили эмоции, разбуженные песней, и было не до смеха. Я хотел другого…

* * *

Его большая теплая рука сжимает мою, и от этого такой пронзительной судорогой сводит сердце, я даже опасаюсь потерять сознание. В другой руке Гоша несет мою гитару, а я бережно держу подаренный им букет. Что-то изменилось между нами, обострилось и окрепло, мы оба чувствуем это… Но вместе с тем это, необъяснимое, стало таким хрупким, что страшно произнести хотя бы слово — вдруг оно все разрушит.

Поэтому мы безмолвно бредем по осеннему скверу, как школьники, держась за руки, и душами пестуем свое новорожденное счастье. Если Макс видит нас, наверняка катается по полу от смеха, ему не свойственны подобные недомолвки. Хотя не могу сказать, что он все доводит до конца: я так и не узнала, чем закончился его мысленный поединок с Матвеенко, и это не дает мне покоя.

Точнее, не давало… Сейчас мне не до Макса с его надуманными проблемами. В его жизни есть более важные вопросы, которые необходимо решить, только их он сторонится, как хищник огня. Потому и цепляется за раздутую идею мести за брата, которого даже не знал, ведь он отчаянно трусит при мысли по-настоящему изменить свою жизнь.

Я тебя сочинила, как грустный роман…

Ты не слышишь, как сыплет черемуха цветом.

Ты не видишь, как солнце ныряет в тюльпан.

Ты не ждешь нашей встречи. Короткое лето

Проскользнет мотыльком меж двух судеб… И вновь

Окровавленный клен пятерню мне протянет.

Что же было вчера? Ты прости нас, любовь,

За молчанье вдвоем. Разговор слишком странен…

Стихи приходят мне на память, как послание Небес. Я читаю их вслух и чувствую, как из Гошиной руки в мою ладонь проникают токи, каких я раньше и не знала.

— Это Эмилии? — безошибочно угадывает он.

В тот момент мне даже в голову не приходит, что это слегка обидно: он даже мысли не допустил о моем авторстве. Но я ведь никогда и не писала стихов, на что обижаться?

Я только киваю в ответ, а Гоша смущенно признается:

— Я совсем не понимал ее. Считал такой, знаешь, пустышкой… Она даже немного раздражала меня — вечно манерничала.

— А это была самозащита.

— Теперь понимаю. Только от кого?

— Видно, кто-то ее очень обидел… Муж? Она была замужем?

Гоша виновато пожимает плечами — не интересовался. И неожиданно говорит:

— Я никогда не обижу тебя, Жень… Никогда.

Я не сомневаюсь, и мне не нужно более громких слов. Хорошо, что он умолкает, довольствуясь моим пожатием руки. А когда заговаривает вновь, то совсем о другом:

— Почему клен? У нас же не растут настоящие клены… А про сибирские не скажешь, что у него лист как пятерня.

Я припоминаю:

— Эмилия говорила, что танцевала в группе Бориса Моисеева… Помнишь такого? Значит, жила в Москве. Только я подумала, что она… фантазирует. А вдруг как раз это было правдой? Почему ей никто не верил? Неправильно вела себя? Но кто знает, как мы будем цепляться за молодость в ее возрасте?

Гоша соглашается:

— Наверное, поэтому Эмилия и стихи свои скрывала ото всех! Была уверена, что решат, будто она украла у кого-то… Не поверят.

Внезапно меня осеняет:

— Слушай, а если нам издать их?

— Ее стихи?

— Это лучший способ сохранить о ней память.

— А как это делается?

Он радостно моргает, показывая, как поддерживает меня. И я уже не сомневаюсь: так будет во всем, за что бы я ни взялась. В тот раз Гоша просто растерялся, когда я схватилась за палку, поэтому не поддержал… Но не разочаровался же!

— У нас тоже, конечно, печатают книги под заказ, — рассуждаю я, волнуясь все больше. — Но было бы здорово, если б сборник Эмилии выпустили в Москве! Она ведь тосковала по ней…

Непроизвольно стискиваю Гошину руку:

— Я даже знаю, кого попросить наведаться в издательство! Моя подруга скоро полетит в Москву… Только надо выбрать, куда именно ей обратиться.

Перед моими глазами неожиданно возникает лицо Макса. Я внезапно останавливаюсь, точно могу столкнуться с ним. Моя рука выскальзывает из Гошиной, он в недоумении оборачивается.

Я торопливо сообщаю:

— Даже спонсор, кажется, есть… Если понадобится, конечно. Не знаю, охотно ли сейчас издают стихи? Не шестидесятые на дворе… Это тогда бешеный спрос был.

У Гоши загораются глаза, и он восторженно тянет:

— О-о… Шестидесятые годы! Моя любимая эпоха.

— Ты хотел бы жить в те годы?

— О да! Знаешь почему?

Я снова беру его за руку и увлекаю за собой:

— Сейчас ты мне расскажешь…

И не обманываюсь: Гоша начинает объяснять, и внутри него словно вспыхивает огонек, отражающийся в глазах. Да и весь он точно преображается, становится как-то тоньше, устремляясь к небу, хотя я понимаю, что это всего лишь обман зрения.

— Тогда была как никогда сильна вера в значение каждой отдельной личности. Дед мне рассказывал: они искренне верили, что способны перевернуть мир. Или хотя бы сделать его лучше.

— Не смогли…

— Нет. И уже в следующем десятилетии поняли это. Наступило разочарование в идеалах.

Он вздыхает, а я поглаживаю его запястье пальцем. Чуть успокоившись, Гоша слегка меняет тему: