Читаем Принцип Полины полностью

– Это не просто для отвлечения, Фарриоль, это лекарство! Мне невыносимо, что меня после всех этих лет бросила единственная женщина, которую я любил, и как раз теперь, когда она больше ничем бы не рисковала, связав со мной жизнь, я от этого сам не свой, меня пришибло, ясно? Вот я и лечусь подручными средствами.

Он отпустил меня. Я пошел по перрону, сжимая в руке папку с моим лекарством. Единственный антидот моей жизни. Бальзам и яд в одном флаконе.

Он догнал меня, чтобы попросить прощения.

– Не подумай плохого, я только хочу, чтобы ты стал кем-то, Фарриоль. И заставил ее ревновать. Для ее же блага. Пусть поймет, что она потеряла, когда увидит тебя в «Пари матч» под ручку с невестой такого пошиба. Так ты и отомстишь, и утешишься.

Сделав над собой усилие, я заговорил мягко и убедительно:

– Я в том же состоянии, что и ты. Представлять себе Полину матерью семейства с этим типом для меня нож острый. Но я не хочу ни мстить, ни утешаться. Только разобраться в себе, понять, почему мне так больно ее терять.

– Мы ее не потеряли, – пробормотал он скорее для себя, опустив голову. – Она к нам вернется, мы ждем ее, вот и все.

– Но в разных залах ожидания.

Я кивком попрощался с девицами, державшими табличку с моим именем, и поехал домой на метро.

* * *

Почти год я не видел Максима. Он позвонил мне один раз, через несколько дней после нашей ссоры на Северном вокзале, и сообщил, что Полина вернулась с мужем во Францию. Я в это время писал жалобу в налоговую инспекцию и ел консервированные равиоли из банки у себя на кухне. Я ответил, что теперь это не мое дело.

– А как твоя книга, продвигается, надеюсь? Когда захочешь спросить моего мнения, посылай ее мне в штаб-квартиру сети «Софитель» в Эври. Там всегда знают, куда пересылать мне почту – Я думаю, будет лучше, если наши пути разойдутся, Максим.

Пять секунд я слышал в трубке плеск волн и рев глиссеров. Он, надо полагать, был где-нибудь в Сен-Тропе или на Корсике по своим делам. Он ответил обиженно:

– Как хочешь. Если передумаешь, мой телефон у тебя есть.

Повесив трубку, я почувствовал себя намного лучше. Этот пластырь давил на меня, с тех пор как вышел из тюрьмы, а теперь вдруг отпустило. Я снова был свободен. Волен бередить свою рану. Волен жить как хочу и идти куда хочу По крайней мере, так я думал.

Набросав в общих чертах новый план, я предполагал закончить роман за полгода; в «Клиши-Палас» мне на этот срок предоставили отпуск без сохранения содержания. Но тут мой издатель пригласил меня пообедать, чтобы передать предложение, которому сам первый удивился: некая продюсерша купила права на экранизацию моей первой книги и хотела, чтобы я сам переработал ее в сценарий для телевидения. Единственная проблема: дело не терпело отлагательств. Она могла начать съемки уже будущей весной, с популярнейшей звездой в роли меня, так что приступать надо было немедленно и работать не покладая рук.

– Вы свободны прямо сейчас?

От этого так и шибало Максимом. Но мог ли я отказаться? Тем более что из-за короткого замыкания выгорела половина мастерской на Монпарнасе, Луиза со своей художницей были вынуждены перебраться на Монмартр, и мне ничего не оставалось, как снять номер в отеле и искать новое жилье.

Благодаря подписанию контракта на сценарий я смог поселиться в двухзвездочной гостинице несколькими улицами ниже. Мой рабочий стол стоял у окна, и я весь день слышал гомон толпы на излюбленной туристами монмартрской площади, на неровном булыжнике которой ежедневно ломались две-три шейки бедра. Вот в таком пейзаже с открытки я, оторвавшись от новой книги, с энтузиазмом принялся перекраивать старую. Всего лишь перерыв ради заработка, легкомысленно убеждал себя я. Это оказалось одной из самых тяжких ошибок в моей жизни.

* * *

Через восемь месяцев я представил первый вариант сценария, которым был вполне доволен. Как выяснилось, только я один. Продюсерша как раз передала мне замечания канала, касающиеся моей точки зрения на моих же персонажей, когда я получил, снова через издателя, очередное уведомительное письмо. На сей раз я вскрыл его немедля.

Под фамильными гербами Полина приписала несколько строк от руки рядом с фотографией младенца, прикрепленной скрепкой к письму: