Читаем Принцесса Бен полностью

Почти каждый день проходил в обществе леди Беатрис, высокой костлявой женщины неизвестного возраста, которая не выходила без парика и слоя пудры, румян и помады, а еще нарисованной родинки где-то между скулой и подбородком, зависело от случая. Но учила она не очень.

История для нее была генеалогией, она рассказывала о происхождении королевы Софии. Хотя она говорила на нескольких языках, словарный запас ее касался тем моды, еды и бесполезных фраз. Она учила меня трем языкам сразу, и я порой говорила всякую ерунду, типа «шторы в этом зале милые», но на смеси языков, которую она не могла разгадать. Писать мне тоже не нравилось, ведь вид слов меня интересовал меньше, чем их значение, но она этого не понимала. Я бы лучше переписывала рецепты, но теперь это мне не позволялось.

Мои подруги из города, узнав о запрете их визитов, начали писать. Письма приносили при леди Беатрис, и она настаивала, чтобы я отвечала на «языке дворца», как она это называла. И она диктовала мне ответы, чтобы я запоминала заковыристые фразы придворного общения. Конечно, скоро мне перестали писать, ведь на их искренние вопросы и анекдоты приходили вычурные ответы.

Вышивку я терпеть не могла! Сколько ужасных часов я провела, вышивая платки цветами и инициалами, а Беатрис они не нравились.

— Когда-то, — возмущалась она, — сам принц попросит твой платок на память. Такое будет стыдно давать.

— Плевать на такое! — рявкнула я. — Плевать и на принца! — с ней не было толку говорить, она меня игнорировала.

— Помни, Беневоленс, — говорила она, протягивая мне квадрат ткани. — Это иголка, а не копье. Аккуратные стежки.

Танцам и музыке учил пухлый месье Гросбуш, чьи руки были холодными и влажными, как свежевыловленная рыба. И он тоже думал, что меня можно вдохновить достижениями ученых. Он заставлял меня танцевать полонез и гавот, он шумно выдыхал в такт, и мне нравилось наступать ему на банты на туфлях и ждать, пока он споткнется.

Он так и не узнал, что это я развязывала ленты. Как и леди Беатрис, которая играла одни и те же песни, он верил, что моя врожденная неуклюжесть была причиной боли в его лодыжках в конце каждого урока, а не моя хитрость.

Даже не буду описывать уроки скрипки.

Верховая езда состояла из того, что меня катали по внутреннему двору, пока я боком сидела в седле. Я с тоской смотрела на врата, но не попадала в город и окраину, стражи следили за мной, и мне не хватало сил пробиться. Я застряла в замке, как в скорлупе орех.

Но хуже всего были уроки манеры поведения. Здесь не только учили, как правильно приседать в реверансе, как ходить (я все время спотыкалась, особенно, на лестницах), но и манерам за столом. Завтрак в Монтани состоял из простой булочки с горячим шоколадом или горячим сидром для взрослых. А я рвала булочку, как хищник, шумно отхлебывала напиток и посыпала крошками… Как бы я ни старалась, вылетали отрыжки. Я сдалась и не перечила инстинктам.

Королева была занята делами государства, но требовала, чтобы я ужинала с ней, чтобы почтить мое положение, но она следила за каждым моим жестом и критиковала. Леди Беатрис часто была с нами, хоть мы были выше нее по рангу, но они показывали мне, как нужно вести беседы и есть.

Я ненавидела эти ужины. В чем смысл есть по крохе, изображать, что голода нет, когда он есть и сильный, или играть, что еда радует, хотя она была без вкуса? Хуже того, почему мне не давали наесться? Я вечерами страдала от голода, желудок урчал, и я с тоской смотрела, как слуги уносили едва тронутый ужин Беатрис.

— Королева не думает о своем питании, — заявляла София, слыша, как урчит мой желудок. — Ее внимание всегда на другом. Дорогая леди Беатрис, тарелка вам подходит?

— Да, Ваше величество, — отвечала Беатрис. — И меню восхитительно. Все блюда дополняют друг друга.

Я недовольно смотрела на свою тарелку, свекла смешивалась со странным зеленым соусом, покрывающим маленький кусочек мяса ягненка. Выглядело гадко, было таким и на вкус, но голод заставлял есть все, что дают.

— Именно так, леди Беатрис, и мы хвалим ваш зоркий глаз. Нам всегда нравилось сочетание цветов на тарелке.

Сколько бы я ни видела ее, королева никогда не говорила в единственном числе. О, как мне не нравилось то, что она говорила за все королевство, за меня. Она не знала, что мелькало в моей голове, потому она оставалась на моих плечах. Когда она открывала рот, я невольно напрягалась, ожидая ее наглое заявление.

* * *

Мое недовольство росло, пока проходило лето. Королева часто упоминала отца, подчеркивала, что она, как регент, держит трон до его возвращения. Но от него не было ни слова, ни знака, ее заявления звучали все реже, ее тишина заглушала весь двор, и все вели себя так, словно его и не существовало. Трон короля Монтани был в черной ткани, и это показывало, что она не ждет, что к ней присоединится мужчина, или что ее заменят. Хотя я хотела увидеть отца живым, я была бы рада даже слову о трагедии, ведь это было бы новостью. Но новостей не было.