Ну и дошедший до нашего времени традиционный «поднос морепродуктов» — все же океан в сорока километрах, и рыбаки прямо в Нант с ловли плывут расторговываться. Естественно, помимо омаров и прочих морских гадов царствовали на подносе устрицы, уже раскрытые и уложенные на льду. Возможно, это единственная в Европе еда, которую едят живьем, разве что только полив выдавленным из половинки лимона соком.

— Устрицы, ваше высочество, ешьте обязательно не менее дюжины, — мурлыкал над ухом мэтр Дюран, самолично порхающий между мной и кухней. — После ваших вчерашних подвигов они хорошо восстановят мужскую силу. И даже добавят. А запивать их лучше всего белым мускаде или ледяным сидром.

— Ледяным? — удивился я. — Вы его вымораживаете, как свей* зимнее пиво?

— Никоим образом, ваше высочество, — прошелестел ресторатор, — просто его приготавливают из яблок, выдержанных на холоде, как рябина.

И высоко подняв на вытянутой руке кувшин, тонкой янтарной струйкой он налил мне в кружку пальца на два этого напитка. Ловко так, не расплескав ни капли.

— Доливай уже, — сказал я ему, когда он остановил свое акробатическое действо.

— Ваше высочество, только так — падая с высоты и разбиваясь о стенки стакана, сидр как следует набирает по дороге воздуха и обретает все тонкости своего вкуса. Вы пейте, мне нетрудно вам так налить еще. Этого же сидра или, если вы любите грушу, то пуаре.

— Давай следующим пуаре, — ответил я, отпив ледяного сидра, — устроим дегустацию.

«Девушки для удовольствия» с завистью смотрели, как меня обхаживает хозяин заведения. Стрелкам же этот выпендреж был перпендикулярен в принципе. Главное, чтобы в кувшине не кончалось. Дон Саншо был с ними вполне солидарен.

Я несказанно удивился, когда увидел, что мои люди больше налегают на сидр, игнорируя вино. Попробовал глоток — хорошее вино, вкусное; не то, что в сетевом супермаркете продают. Но этот факт надо взять на заметку. Все же люди с Пиренеев, с виноградного края, а вину предпочитают легкий сидр. «Чудны дела Твои, Господи»…

Впрочем, несмотря на видимую легкость поданных блюд, наелся я основательно. И лишний раз убедился, что традиционная русская кухня — самая тяжелая в мире; возможно, климат холодный сказался.

Глава 11

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ПРОГРЕСС

После сытного обеда для старого музейщика нет ничего приятнее, чем повозиться с историческим железом. Устроившись у окна, где яркое солнце давало очень хорошее освещение, разложил свои покупки на подоконнике, и уже внимательно осмотрел пистолет на предмет, возможно, чего и пропущенного мной в лавке.

Итак, приступаем к музейной экспертизе. На замке пистолета после тщательного осмотра все же обнаружилось мелкое клеймо «G.G.», почти под колесом. С ходу так и не заметишь. Немцы отпадают, там подобные клейма датируются не ранее семнадцатого века, были крупнее и ставились всегда напоказ. Вспоминай, старый черт, вспоминай, как заучивал наизусть клейма из дефицитных в советское время забугорных каталогов в столичных библиотеках. До наших губернских палестин такие издания доходили крайне редко.

Какой оружейник может быть с таким клеймом в конце пятнадцатого века? Их ведь не так и много осталось в анналах.

Пожалуй, есть персонаж на подозрении. Некто Бартоломео Кампи — оружейник, механик, художник, ювелир, чеканщик, гравер, декоратор и военный инженер. Типичный разносторонний человек Ренессанса. Правда, он умер почти через сто лет. Через девяносто — точно. Если память не врет, то в тысяча пятьсот семьдесят третьем году, в Гарлеме, в испанской Северной Голландии, будучи на службе у небезызвестного герцога Альбы. Кстати, в каком возрасте он умер, никому не известно. Но в тот период он клеймил свои работы как «B.C.F.». А вот ранее, когда служил дожу Венеции, герцогу Урбинскому и французскому королю, на свои изделия он ставил именно такое клеймо — «G.G.» с характерными нижними закорючками.

Эти два клейма и разночтения с его местом рождения, когда одни источники показывают, что он родом из Пезаро, а другие сообщают, что он родился в Кремоне, вызвали в научных кругах с восьмидесятых годов прошлого века подозрение, что это все-таки два разных человека. И вот этот девайс, который я сейчас держу в руках, был бы в третьем тысячелетии той последней соломинкой, которая ломает хребет верблюду. Научное открытие, епрть. Интересно, а сколько я еще тут сделаю таких научных открытий? Страшно подумать. И почему все в жизни приходит, когда уже не нужно?